Покаяние - Кристин Коваль

его обычной бесстрастности не осталось и следа. Он не останавливался на знаках, а повороты проезжал, становясь на два колеса, – по крайней мере так он говорил потом, когда рассказывал о преждевременном появлении Нико.

– Откуда ты знаешь, куда ехать? – спросил он, когда они проехали очередной знак «Стоп».

Энджи подготовилась еще несколько месяцев назад, и все просто удачно совпало, но между схватками она простонала:

– Посмотрела в интернете перед отъездом. На всякий случай.

Из-за того, что рожать пришлось в роддоме, а не в больнице, была одна проблема: отсутствие эпидуральной анестезии. Каждая схватка, каждая потуга напоминала Энджи о ее обмане. Она всегда клялась, что ни за что бы не выбрала естественные роды: «Зачем?» – говорила она беременным подругам в Нью-Йорке. Зачем терпеть такую боль, если можно не терпеть? Но Дэвид этого не знал. Он думал, что Энджи очень смелая, раз решила испытать роды такими, как их задумала мать-природа. Энджи сжала зубы и решила, что обмен справедливый: боль за сокрытую правду.

После последней потуги Энджи затаила дыхание: ей хотелось услышать плач ребенка, услышать, что он здоров, услышать, как акушерка называет его вес. Энджи родилась мелкой, меньше трех килограммов, и надеялась, что беременность у дочерей действительно чаще всего протекает так же, как и у матерей, как она читала. Если ребенок окажется слишком большим, это может вызвать вопросы о том, когда он был зачат.

– Мальчик! – воскликнул Дэвид. Он держал Энджи за руку и промакивал ей лоб полотенцем, и Энджи тоже хотелось радоваться, но она ждала, когда станет известна последняя деталь – деталь, от которой зависит, удался ли ее обман.

Ребенок весил два килограмма семьсот граммов: мало для своего гестационного возраста, но много для ребенка, родившегося якобы преждевременно. Для плана Энджи – золотая середина.

– Для ребенка, который родился на пять недель раньше срока, он очень даже здоровенький, – сказала акушерка.

– На четыре, – сказала Энджи.

– Это хороший вес. Вы, наверное, как следует питались во время беременности.

Акушерка положила ребенка Энджи на грудь и помогла ему пристроиться к соску, а затем посмотрела Энджи в глаза. Это была женщина за шестьдесят, с седыми кудрями, неравномерный цвет которых говорил о том, что чужое мнение ее не интересует. Она была одета в джинсы и кофту с логотипом группы «Грэйтфул Дэд». Взгляд у нее был проницательный и сосредоточенный, но квадратный подбородок расслаблен.

Она поняла. Энджи поняла, что она поняла. Но ей было все равно. Эта женщина ничего не скажет. Найти себе оправдание было легко: женщины обманывают мужей со времен пришествия Христа. Даже раньше. Со времен древних греков или египтян. Энджи не одна такая. Возможно, сейчас это стало сложнее, потому что мужья иногда ходят с женами к гинекологу, а гестационный возраст можно определить по УЗИ, но Энджи старалась не делать УЗИ, ходила только к акушерке и планировала все походы по врачам так, чтобы Дэвид на них не попадал. Ей повезло, что она переносила Нико и все выглядело так, будто он родился всего на четыре недели раньше, а не на шесть, но Ливия родила и ее, и Диану на две недели позже, и потому Энджи знала, что у нее, вероятно, будет так же.

Теперь Энджи сложно перестать спрашивать себя, не она ли виновата во всем, что случилось: может, это бумеранг за ее поступки. Она смотрит, как Дэвид копает у могилы Нико ямку, чтобы посадить туда аквилегию, и гадает, подозревал ли он что-нибудь до того, как перехватил письмо Джулиана, ведь у Нико волосы не рыжие, а светлые, глаза не голубые, а карие, и он не приземистый, а высокий. И если после письма Дэвид сомневался в своих подозрениях, то после того, как у Нико развилась хорея и выяснилось, что ни у кого из них этого гена нет, все стало ясно окончательно. Энджи согласилась на генетический тест, потому что он устанавливал только наличие мутантного гена, а не отцовство, и потому что знала, что болезнь может развиться сама по себе, хоть это и редкость. Она противилась как могла, но Дэвид настоял. Он хотел сделать тест. Энджи сжала зубы и в конце концов согласилась, понимая, что, если ее обман раскроется, это будет ее кара, наказание куда хуже, чем повторять Аве Мария, стоя на коленях на жесткой деревянной скамье. Когда врач сказал, что, судя по результатам теста, болезнь Нико идиопатическая, Дэвид не усомнился в его предположении, и Энджи облегченно выдохнула. Теперь она знает, что все доказательства Дэвид тогда уже получил из письма Джулиана. Дэвид, в прошлом буддист, всегда говорит, что карма – то же самое, что невезение, но вряд ли это тот случай. Энджи всегда обосновывала свой обман тем, что не хотела ранить чувства Джулиана и Дэвида, но в каком-то смысле она в то же время поступала эгоистично: на самом деле она не переставала любить Джулиана, и Нико был для нее не просто сыном. Он был ее связующим звеном с прошлым, с Джулианом. Как мог такой обман не отравить жизнь Нико? Не отравить ее собственную жизнь?

На соседнем надгробии, внимательно наблюдая за ними, сидит ворон. Его черные как сажа перья топорщатся на ветру и ложатся на место, а его карканье разносится по всему притихшему кладбищу. Нико всегда нравились вороны, потому что они часто что-нибудь вытворяют, и Энджи думает, не высматривает ли этот ворон, что бы стащить: пустой пакетик из-под семян, блестящий совок или сами семена. Энджи садится на колени и прихлопывает землю, чтобы убедиться, что семена закопаны достаточно глубоко и не достанутся потенциальному воришке.

Энджи не понимает, много это – пятнадцать лет – или мало, злится ли она на Дэвида, или Джулиана, или на прошлое, или на саму себя, или она готова двигаться дальше, двигаться вперед. Просыпаясь по утрам, она знает одно: она не сможет начать сначала, если остановится. И потому идет вперед. Она помогает Дэвиду сложить в коробки его одежду, книги и оружие и погрузить в пикап. Машет ему на прощание. Снимает с холодильника календарь с датами слушаний по делу Норы, если бы ее судили как несовершеннолетнюю, сминает его и выбрасывает в мусорное ведро. В любую погоду бегает по тропе «Волчий ручей» до водопадов. Иногда, возвращаясь с пробежки, она видит, как туристы притормаживают, чтобы сфотографировать их дом, как будто он, или преступление, или люди, составлявшие раньше их семью, – всего лишь достопримечательность, которой место в музее; тогда Энджи пробегает мимо, делая вид, что здесь не живет. Она раздает одежду Норы и Нико. Нико она больше не понадобится; Нора за