Покаяние - Кристин Коваль

зависит ли это от того, имел ли место предварительный умысел – ровно в этом же состоит разница между убийством первой и второй степени. Если имел, то выиграл Дэвид. Он ранил не только ее, но и Джулиана, ведь это из-за него он приехал защищать Нору. Двух зайцев одним выстрелом – наверное, так он решил. Она ни за что бы не подумала, что он может быть настолько мстительным, но и он наверняка не думал, что она могла скрыть правду о Нико. Энджи с самого начала понимала, что позволить Дэвиду думать, что Нико его сын, неправильно, но она поступила так, чтобы не ранить его, чтобы знание о том, что она была и с ним, и с Джулианом, не принесло ему боли. Правда, сейчас уже неважно, кто виноват больше. Это не поможет воскресить Нико и вызволить Нору из тюрьмы. Не поможет Энджи и Дэвиду как по волшебству полюбить друг друга снова.

Энджи попросила Дэвида сходить к семейному психотерапевту, и он не сказал «нет», но не сказал и «да». С таким же непроницаемым лицом, как и обычно, он сказал, что пока не готов. Энджи так и не поняла, что он имел в виду: что не готов простить и снова любить ее или просто не готов к терапии? Она не поняла, закрылась ли эта дверь, но это не страшно. Она и сама не знает, что чувствует к нему, и сейчас ей нужно сосредоточиться на другом. Пора наконец сделать что-то для себя.

Пивоварня съехала из здания, где раньше находился ресторан, больше трех недель назад, арендаторы хоть и были раздосадованы, но освободили помещение, и Энджи готовит его к новой реинкарнации в виде художественной галереи. Ее собственной галереи, одну часть которой займут ее картины. Другую – картины местных художников, а дважды в год будет проходить выставка работ несовершеннолетних заключенных, которых она собирается учить и курировать, если государство позволит ей на волонтерских началах преподавать в центрах содержания несовершеннолетних правонарушителей и воспитательных колониях. В передней части здания будет кафе, где по утрам будут подавать кофе и выпечку, а по вечерам – вино и закуски. Не совсем итальянский ресторан, но что-то вроде того – Роберто бы гордился. Может, Энджи даже добавит в меню пасту, которую когда-то готовили «У Делука».

У могилы Нико они с Дэвидом становятся на колени. Воздух наполнен карканьем ворон и чириканьем воробьев: они ищут себе пару, и их радость сливается в какофонию, которая заполняет обычно тихое кладбище. За последние несколько месяцев Энджи приучила себя не спрашивать почему. Стоило ей задаться этим вопросом, как она представляла себе ответ, затем вспоминала окружающие его обстоятельства, ту ночь и все возможные варианты развития событий. Она не сможет жить дальше и любить Нору, если эти образы поселятся в ее голове навсегда, и потому она изгнала их, насколько человек вообще может изгнать нехорошие воспоминания. Она научилась забывать и научилась помнить, и теперь она может, не отвлекаясь, искать место хорошим воспоминаниям, связанным с Нико и Норой, и раскладывать их в сознании так, чтобы при необходимости к ним возвращаться.

Энджи прижимает ладонь к траве там, где находилось бы сердце Нико, и жалеет, что не может силой воли заставить его биться снова.

– Ты взял совок? – спрашивает она.

Дэвид вытаскивает совок из рюкзака и начинает выворачивать землю у надгробия, а Энджи проводит ладонью по бесшумному сердцу и обводит пальцами имя Нико, дату его смерти, дату рождения. Одиннадцатое июня 2002 года – кажется, это было целую вечность назад и в то же время только вчера.

Приехав в ту клинику в Римрок-Джанкшен несколько лет назад, Энджи не смогла исполнить задуманное. Она вошла, отметилась и, пока готовили документы, пошла в туалет. Она посмотрелась в зеркало, и собственное отражение сверкнуло на нее глазами, мучительно напомнив о ребенке, который у нее мог бы быть, и Энджи развернулась и ушла.

Она все придумала, пока три часа ехала обратно в Лоджпол. Несколько дней спустя, когда они с Дэвидом выгуливали в парке его собаку, она сказала, что у нее задержка и что она хочет оставить ребенка. Он опустился на землю на одно колено, а другое, которое выставляют, когда делают предложение, тряслось, как слабые ноги новорожденного жеребенка. Энджи сделала единственно возможное – кивнула, не будучи уверенной, что сможет произнести нужные слова. Он вскочил и подхватил ее, закружив так, что ноги у нее болтались, как на карусели. Вдалеке Энджи услышала аплодисменты и смутно поняла, что это прохожие поздравляют их со счастливым событием, но сердце в груди осталось спокойным, неподвижным, как центральный шест карусели. Признаться Джулиану значило бы предать Дэвида, а признаться Дэвиду значило бы предать Джулиана, и потому Энджи закрыла глаза, чтобы не видеть головокружительный вихрь тополей, поняла, что одна дверь закрылась, и повернулась к другой.

Предполагаемая дата родов, которую она назвала Дэвиду, была на шесть недель позже, чем на самом деле. Энджи собиралась рожать дома, чтобы рядом не оказалось врачей, которые стали бы удивляться весу ребенка, родившегося якобы на шесть недель раньше срока. Когда настоящий срок уже приближался, она организовала им с Дэвидом совместное путешествие – их последнее путешествие вдвоем – и надеялась, что ребенок родится подальше от любопытных взглядов всего их маленького городка. Они поехали на машине в Санта-Фе и остановились в гостинице с полупансионом, где был бассейн с подогревом и бесплатное печенье на ресепшен. По утрам Дэвид ходил в горы Сангре-де-Кристо, а Энджи сидела у машины на стуле под зонтиком и писала нереальные розовые пейзажи, которые переливались среди песков и не напоминали ей о Нью-Йорке. Днем Дэвид ходил с ней из одной галереи в другую и почти не ворчал, если она соглашалась поесть на ужин острой техасско-мексиканской кухни.

Каждый вечер Энджи пробовала блюда и нарочно привередничала. Она делала все возможное, чтобы ребенок не родился раньше срока или в срок, в том числе избегала острой еды и секса, потому что изучила все бабкины сказки на эту тему и делала ровно противоположное, только бы не ускорить роды. Избегать секса оказалось сложнее, чем она предполагала, но она выкрутилась, осыпая Дэвида минетами.

Когда момент наконец настал, Энджи переходила девять дней, а для срока, который она всем назвала, оставалось еще четыре с половиной недели. Воды у нее отошли в холле Музея Джорджии О’Кифф и начали капать по ногам, как протекший кран – ничего похожего на водопады, которые показывают в фильмах. Дэвид перепугался, но Энджи хорошо подготовилась. У нее был адрес местного роддома, и Дэвид вел свой новый пикап быстрее, чем когда-либо, от