В сумерках моря - Вадим Юрьевич Панов

– Можно искупаться, – прошептала она, чувствуя себя частью Феликса.

И они отправились купаться. На дикий пляж, потому что ни в каком другом месте ночью не будет так хорошо, как на нём. Под свет луны, которой скоро предстояло стать огромной, голубой, а сейчас она лишь набирала силу, пробуя на прочность тьму, которой стало море. Под россыпь ярких звёзд, делающих небо добрым. В тихое сопение очень тёплого моря, шепчущего, что перестанет быть тьмой ещё до того, как по его волнам побегут первые лучи солнца. В солёные волны, умеющие прятать слёзы, и там, прижимаясь к Феликсу между бесконечностью воды и неба, Джина попросила или подумала:

– Люби меня, как в последний раз.

А он ответил только ей, и так, что даже морю, изо всех сил подслушивающему, не досталось ни звука:

– Буду любить как в первый. Как навсегда.

И она согласилась, что как в первый – лучше всего. Яростно, страстно и потому особенно по-настоящему. После которого его спину и плечи покрывают глубокие царапины, а губы опухают. У обоих. И ты ничего не помнишь, но знаешь, что вы были счастливы до сумасшествия. Вместе. И никогда, ни с кем другим не получалось так пронзительно. И пронзающе-упоительно насквозь, прямо в раскрытую душу. И взлетая – телом и душой, вверх, к россыпи звёзд из воды, в которой звёзды отражались, с криками и брызгами. Вместе. Потому что счастье. Совершенно сумасшедшее.

А потом завернуться в полотенце, очень большое, в одно, потому что невозможно быть не вместе. И греться общей на двоих радостью быть только друг с другом. И не бояться, что этот необыкновенный момент может не повториться, а знать точно, всем собой чувствовать, что впереди таких моментов больше, чем звёзд видимых и даже невидимых, потому что – вместе.

И там, зная себя его частью, Джина сказала тихо:

– Я принесла тебе кучу проблем.

Феликс не стал врать, что это не так, а ответил спокойно:

– Разрулим.

Потому что зачем говорить, если нужно делать?

– Я была такой глупой, – вздохнула девушка. – Не представляю, как мне могла прийти в голову подобная авантюра.

– Ты была растеряна, зла, никому не верила и хотела сделать как лучше. Хотела поступить правильно.

– Разве у меня получилось? – Джина горько улыбнулась. – И разве то, что хотела сделать – правильно?

Чащин посмотрел в глаза, в которых пылал лунный свет, и очень серьёзно ответил:

– У тебя получилось захотеть и начать делать. Это не каждому дано.

– А потом я встретила тебя. – Её улыбка стала теплее. – И теперь не сомневаюсь, что у нас всё получится.

– Посмотрим.

– Ты так говоришь, когда уверен, что сделаешь.

– Ты настолько хорошо меня изучила? – притворно удивился Чащин.

– Мы ведь не вчера познакомились.

Совсем не вчера, но и не так давно. Хотя кажется – всю жизнь и даже чуть больше. Чучуть больше… И когда он так подумал, когда понял, что снова сказал «чучуть», а перед этим – подумал, то засмеялся и подхватил Джину на руки – изящную, хрупкую, любимую. А она обхватила его шею руками и засмеялась – любимая и любящая, счастливая. И поцеловала его крепко, а может, крепко ответила на поцелуй. И потом они долго не спали в их недостроенном домике, а когда заснули – любимые, любящие, счастливые, то почти сразу – так им показалось, зазвонил будильник. Но было так хорошо, что сон сказал: «Загляну ближе к вечеру», и они засмеялись, поднявшись и увидев, что море перестало быть тьмой, разлитой где-то внизу.

– Ты говорил, что сегодня будет длинный день, – сказала тогда Джина.

– У меня, – уточнил Феликс.

– А что делать мне?

– Только то, о чём мы договаривались: будь здесь или на пляже. Но ни в коем случае не приезжай на площадку.

– Да. – Она поцеловала Чащина в губы. – Я знаю, что всё будет хорошо, Флекс, у тебя всё получится.

– Посмотрим. – Он вспомнил её ночной комментарий и улыбнулся.

Она поняла, что он вспомнил, и рассмеялась. Поцеловала его вновь и выскользнула из объятий:

– Я иду в душ.

Это удобство располагалось на улице, рядом с основным домом.

– Хорошо.

Джина обмотала вокруг себя полотенце, взяла пакет с шампунем и гелем для тела, открыла дверь и прощебетала:

– Доброе утро!

– Доброе утро.

– Кто там? – Феликс среагировал на голос, тот самый голос, который в последние дни слышал из кнопочного телефона. А обернувшись, увидел коренастого, очень плотного и абсолютно лысого мужчину, одетого в белую рубашку, бежевые брюки и кеды. В руке мужчина держал чёрную кожаную барсетку.

Фамилия мужчины была Ярцев. Звание – полковник.

Голос из телефона никогда не казался Чащину знакомым, но как только он совместился с внешностью, внутренний «пазл» сложился, и к Феликсу вернулось всё, что было скрыто занавесом амнезии.

– Вы к кому? – поинтересовалась Джина у коренастого.

– Всё в порядке, это ко мне.

Девушка кивнула и направилась в душ. Ярцев проводил её взглядом, причём каким именно, было непонятно из-за чёрных солнцезащитных очков, после чего перевёл взгляд на Феликса и осведомился:

– Ты можешь объяснить, что происходит?

– Да, – ответил Вербин, поднимаясь с топчана. – Но в это будет трудно поверить.

– Ты скажи, что происходит, а я попробую поверить, – пообещал Ярцев.

– Амнезия, – ответил Феликс. – Я всю неделю понятия не имел, кто я.

– Тем не менее встречу ты организовал.

– А что мне ещё оставалось? – развёл руками Вербин.

– Ну, что же… – Полковник потоптался, после чего кивнул на попавшийся на глаза чемодан: – А там что?

– Два миллиона сто тысяч долларов.

– Вижу, ты зря времени не терял.

– Делал всё, чтобы они мне поверили.

– Разводил их, что ли?

– Чучуть.

Ярцев вздохнул, уселся в плетёное кресло и приказал:

– Рассказывай.

* * *

Сегодня Читер проплыл намного меньше обычного, но не потому, что волновался или нервничал, наоборот, он был абсолютно спокоен. Всегда оставался хладнокровен – и в трудные дни, и перед важными событиями. Мог неожиданно и непредсказуемо «завестись» на ровном месте, когда вообще ничего не предвещало вспышки тревожной активности, но в сложные моменты всегда демонстрировал железное самообладание, заставляя завидовать и помощников, и Цезаря, которого в такие дни обязательно охватывало беспокойство. И хотя босс давно перестал шутить о том, что Читер специально обжирается успокоительными, он нет-нет да бросал на помощника недоумённые взгляды, искренне не веря, как можно оставаться настолько спокойным.

А укороченный утренний заплыв объяснялся простым, но очень странным образом: Читер вышел на пляж в обычное время, которого должно было хватить на долгое плавание, но, подойдя к воде, остановился и задумался. Просто задумался,