Храмы веселья - Кейт Аткинсон

– Живая?

Сержант посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Да, сэр, живая. Она выступает в представлении в «Паласе». Это такой театр, – добавил он на случай, если Фробишер неправильно поймет и решит, что речь о ковре. Сержанта это не удивило бы.

Он передал Фробишеру конверт со словами:

– Вам принесли, пока вы были в кабинете с той женщиной.

– У «той женщины» есть имя, – раздраженно сказал Фробишер.

Он вернулся в кабинет, чтобы прочитать содержимое конверта. Даже самое незначительное действие в стенах участка требовало секретности с его стороны.

Хорошо, подумал он, что не прочел это при дежурном сержанте, так как вряд ли смог бы скрыть удивление на лице. Впрочем, его совсем не удивило бы, если бы оказалось, что послание уже прочли и его содержание разошлось по всему участку.

* * *

– Опять уходите, сэр? – спросил дежурный сержант, когда Фробишер пришел забирать собаку.

– Да, – ответил тот.

– У него спрашивать чего – все равно что зубы дергать, – сказал дежурный сержант Оуксу, только что спустившемуся из женских камер.

– Небось опять пошел к бабе своей, этой самой Келлинг, – сказал Оукс.

И вразвалочку вышел из участка, оставив после себя фыркающий смех, словно эхо. Дежурному сержанту вспомнился Чеширский Кот. Когда-то давно он читал «Алису в Стране чудес» своей дочери. Он не понял, почему эту книгу все так любят. Сплошная чепуха.

* * *

– Если честно, я больше люблю кошек, – сказала Эдит Кокер, разглядывая собаку. Та сидела перед ней, умоляюще подняв лапу. Явно переоценивала свою привлекательность. – Вам разрешают?

– Брать ее на работу? Наверное, нет.

– А-а.

Фробишер думал, что сможет спустить собаку с поводка в Риджентс-парке, но она слишком возбудилась при виде уток. Теперь собака сидела совершенно спокойно, созерцая Эдит Кокер на парковой скамейке.

– Очень послушная, – сказал Фробишер. – Возможно, она из цирка.

Собака повернула голову и посмотрела на него. Фробишер не знал, почему это сказал, – у него не было никаких доказательств циркового прошлого собаки. Наверное, пытался придать ей интереса в равнодушных глазах Эдит Кокер.

Эдит недавно болела – по ее словам, «побывала на пороге смерти», и действительно выглядела пугающе хрупкой: лицо без кровинки, голос дрожит. Такая слабость Эдит потрясла инспектора – он слыхал, она сделана из той же литой стали, что и ее мать. Он гадал, чем она болела, но спросить было бы неуместно. Вместо этого он произнес:

– Надеюсь, вам уже лучше?

– Самую малость, – без прикрас ответила она. Сделала долгий, медленный вдох и добавила: – Мне открылось многое. И теперь я хочу открыть это вам.

«О господи, – подумал он. – Мало того что Кокер, так еще с религиозной манией. Сейчас начнет проповедовать».

Она действительно собралась исповедоваться, но не так, как он опасался.

– Я должна рассказать вам об инспекторе Артуре Мэддоксе, – сказала она.

– Продолжайте, мисс Кокер, – тихо произнес он, боясь ее спугнуть. Пес был менее скрытен – он вилял хвостом, жадно ожидая историю, которую собирались поведать бледные губы Эдит.

* * *

– Мэддокс был моим любовником, – сказала она.

Фробишер захлопал глазами, пораженный ее откровенностью. Он не ожидал откровений о тайном возлюбленном. Он ожидал гроссбухов, документов, счетов, разнообразных методов, которыми Мэддокс снимал сливки с крышуемых клубов и компаний. Инспектор не сомневался, что Мэддокс также закрывал глаза на торговлю наркотиками и мелкое воровство. Однако оказалось, что его продажность намного хуже, намного ужаснее, чем Фробишер когда-либо подозревал. (Каким же наивным дураком он был.) Когда Эдит только начала рассказ – тихо, едва громче шепота, – Фробишер ощутил холодное недоверие к ее словам. Чего и ждать от брошенной женщины, отвергнутой возлюбленной, жаждущей мести. Но чем больше она говорила – все так же ровно, решительно, – тем сильней он понимал сердцем, что она говорит правду.

Она соткала для него гобелен, где все нити складывались в узор, который, как внезапно понял инспектор, существовал все это время, существовал уже много месяцев назад, когда сам он еще был в Скотленд-Ярде, задолго до его прихода на Боу-стрит. Но он не смог разглядеть этого узора – ему застила глаза одержимость семьей Кокеров. Не клубы пожирали девушек, а Мэддокс и его приспешник, сержант Оукс.

– Оукс? – Вероломство Оукса разочаровало Фробишера больше, чем предательство Мэддокса. Он доверял Оуксу. Считал его «надежным человеком».

Мэддокс оказался лесничим, переметнувшимся на сторону браконьеров. Он забирал девушек, «которых наверняка никто не хватится», сказала Эдит Кокер. «Спрос и предложение, старший инспектор, древнейшая профессия». Девушки, сбежавшие из дома, девушки-сироты из приютов, девушки с улицы, девушки из танцевальных школ, девушки, привлеченные обещаниями чистой постели и сытной еды или перемены в судьбе. Иногда Оукс отвозил девушек в машине Мэддокса в другие части города, побогаче, сказала Эдит.

– И потом привозил домой? – спросил Фробишер. Его медленно охватывал ужас.

– Не всегда.

– И вы знали? – Она знала, что мужчина, с которым она делит постель, торгует живым товаром по всему Лондону? Была причастна к этим гнусным делишкам?

– Я не знала. – Она тщательно выбирала слова. – Но, наверное, никогда и не спрашивала. Mea culpa, господин старший инспектор, я была дурой. Грех бездействия, – добавила она, – а не действия.

То же самое он сказал Гвендолен, когда признался ей в существовании Лотти. («Пф. Казуистика».) Гвендолен права: это оправдание в лучшем случае жалкое, хотя на самом деле вообще никакое не оправдание.

– Меня одурачили. Я думала, что люблю его. Поверьте, господин старший инспектор, я дорого заплатила за свою глупость.

– Этих девушек хватились, – сказал Фробишер. (Миссис Тейлор, мистер и миссис Ингрэм. Они не забыли своих девочек. Они хотели вернуть их.)

И конечно, это было еще не все. Тисбери-корт и Матушка Уиберн – имя будто принадлежит комическому персонажу из пантомимы, но эта женщина – сводня самого омерзительного пошиба. И некая миссис Дарлинг с Генриетта-стрит – он послал туда растяпу Кобба, чтобы отделаться от Гвендолен. Она твердила, что он должен пойти сам, но он со смехом отмахнулся от ее беспокойства. Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa[118].

Миссис Дарлинг, по словам Эдит, была не только сводней, но и, помилуй нас Господь, еще хуже того – подпольной абортмахершей. Он вспомнил изуродованное тело девушки с крестиком, которую еще живой бросили в воду. Есть ли у Эдит доказательства против этой женщины? Эдит рассмеялась – пустым, безрадостным смехом – и сказала:

– Только то, что перед вами, инспектор.

А-а, подумал Фробишер, вот почему она так болела.

Он думал, что Эдит предоставит веские доказательства, возможно, даже выступит в суде и разоблачит Мэддокса, и его посадят за