Зарубежный детектив 2026-21 - Кейт Родс

Не обращая на него внимания, я поднялась по ступенькам к квартире Рейнера. Она находилась над агентством по недвижимости, так что каждое утро Стивен просыпался под треск телефонов, постоянно напоминавших, что город – это всего лишь ассортимент объектов собственности, только и ждущих, когда же их перепродадут. Агентств в этом районе было так много, что могло показаться, будто на продажу выставлена вся улица. Когда дверь наконец открылась, меня удивил внешний вид Рейнера. На работу после смерти босса он еще не выходил, но я никогда прежде не видела человека более опрятного. Идеально выглаженная рубашка – стрелки на рукавах такие, что порезаться можно, – лицо, выбритое столь гладко, что представить на нем щетину просто невозможно. И в то же время было в нем что-то отталкивающее. Черты его лица казались немного великоватыми, как будто им недоставало места на имеющейся в наличии площади: выпученные глаза, нос как широкая розовая нашлепка и растянутый тонкогубый рот. В гостиной, куда он провел нас, целую стену покрывали фотографии без рамок, пришпиленные так плотно, что некоторые наползали друг на друга. На меня смотрели десятки незнакомцев, а кроме того, целая серия пейзажей являла картину холма, розовеющего в лучах восходящего солнца.

– Это все вы снимали? – спросила я. – Потрясающие!

Хозяин дома открыл наконец рот.

– Что такое? Сначала у меня побывал плохой коп, а теперь пришел хороший, да?

– Я – психолог и только помогаю полиции в расследовании.

– Они приходили уже три раза и в покое меня не оставят. – Рейнер сердито посмотрел на Тейлора, который искал что-то в своем блокноте.

– Не хочу давить на вас, но мне нужно знать, почему полиция предупреждала вас десять лет назад, – сказала я.

Щеки Стивена вспыхнули ярким румянцем.

– Не десять, а пятнадцать, еще до того, как я пришел в «Энджел». Выпил как-то после работы, и один человек оскорбил меня.

– Что он сказал?

– Сказал, что его тошнит от геев. – Рейнер даже побагровел от ярости, и я подумала, что Тейлор, возможно, был прав, когда говорил о его склонности к насилию. – В банковском бизнесе полно оксбриджских идиотов, готовых ударить ближнего в спину. Здесь, как в футбольной команде или в армии, открытых геев нет. Хотите стать своим, расхваливайте жену и чудесных детишек. Лео был единственным, кто принимал меня таким, какой я есть. Все остальные кривятся, будто им моя физиономия противна.

Я снова посмотрела на Стивена – дрожащий от обиды рот, влажные от слез, выпученные глаза. Может быть, вот поэтому, нигде не принятый и всеми отвергнутый, он и сочинил для себя другую жизнь с преданной невестой.

– Извините, что приходится расспрашивать, но банк отказывается отвечать на наши запросы по информации, касающейся его сотрудников. Скажите, пожалуйста, Лео боялся кого-то из тех, с кем работал? – продолжила я расспросы.

– Не думаю, – не совсем уверенно ответил мой собеседник. – Кроме босса, разумеется. С ним и Лео старался не конфликтовать.

– Макс Кингсмит? – Я вспомнила стройного седоволосого мужчину, очаровывавшего публику в клубе «Альбион».

Рейнер кивнул.

– Его даже директора опасаются. Тот еще нрав. Лео был одним из немногих, кому удавалось с ним справиться.

– Вижу, вам сильно его недостает. Не считая жены, Лео ведь мало кому доверял, и вы были в числе этих избранных. Как думаете, с кем еще полиции стоит поговорить?

Лицо Стивена как будто смялось, и у меня возникло чувство, что он о чем-то умалчивает, то ли осторожничает, то ли боится объяснить. Язык тела выдавал его напряжение, а взгляд постоянно уходил в сторону. Долгие паузы между предложениями убеждали, что Рейнер пытается набраться смелости и поделиться со мной чем-то. Я снова посмотрела на развешанные по стене фотографии – некоторые снимки были сделаны в местных парках. Он старательно фиксировал едва ли не каждую деталь: цветы, статуи, спящих на скамеечках стариков, даже разбросанный по траве мусор. Но меня интересовали портреты. Едва ли не каждое лицо выражало удивление или гнев, будто фотограф снимал их исподтишка, не спросив разрешения. Вуайеризм этого человека заинтересовал меня, но как личность он был слишком пассивен для жестокости и насилия. Когда я снова посмотрела на него, он изо всех сил старался взять себя в руки.

– Есть один, с кем вам надо бы увидеться, – сказал он наконец. – Ларри Фэрфилд, вот кто знает об «Ангеле» все. Поэтому от него и избавились.

Краем глаза я заметила, что Тейлор записывает имя в свой блокнот. Ожидаемых объяснений, однако, не последовало – Рейнер был слишком расстроен, чтобы говорить о чем-то еще. Уже выходя из комнаты, я увидела лежащий на столике в прихожей «Никон» и несколько объективов. Может, Стивен уже подумывал о том, чтобы сбежать из банка и присоединиться к фотографам в «Нэшнл джиогрэфик»?

Мы вышли. Самодовольства у Тейлора заметно поуменьшилось. Похоже, на первое место в его голове временно вышла тема гомосексуальности.

– Господи, ну и чудик! Я бы такого к детишкам на пушечный выстрел не подпустил. – Он ухмыльнулся. – А вот с тобой местами поменялся бы с удовольствием. Всего и дел, задать парочку вопросов – грязную работу все равно нам делать.

Тейлор направился к своей машине, даже не предложив подвезти меня. Он со своей агрессивностью – в этом я уже не сомневалась – представлял куда большую опасность для общества, чем человек, с которым мы только что общались. Думая о Стивене Рейнере, я подошла к Лейстер-сквер. Мало найдется таких, кто после смерти босса – даже если они были очень близки – возьмет двухнедельный отпуск. Стивен старался явить миру безупречно чистый образ, но, по всем ощущениям, мог сорваться в любой момент. Трудно представить, что гей в двадцать первом веке может чувствовать себя настолько неуютно. В этом отношении банковский мир выглядел чем-то противоположным Государственной службе здравоохранения. Как же мне повезло работать в организации, где все старались быть максимально политкорректными!

* * *

Я забыла о Рейнере, поспешив на встречу с руководством попечительского совета. В офисе никаких признаков стесненного финансового положения не наблюдалось: куда ни посмотри – везде цветы, на полу толстый ковер. С лестничной площадки открывался чудесный вид на город, а линия горизонта напоминала пики кардиограммы: «Средняя точка», «Пик» и «Осколок»[96] легко возносились в небо. В зале заседаний меня встретили бесстрастные лица членов правления. Я объяснила, почему необходимо продолжить финансирование групп по управлению гневом: последние исследования показывали снижение домашнего насилия, показатель рецидивной преступности сократился до пятидесяти процентов. Никто из присутствующих никакой реакции на мое выступление не выказал, а директор, едва я закончила, поспешил