Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

– Вы, должно быть, ужасно уверены в себе, – в первый раз заговорил Рейнольдс, медленно выдавливая слова.

– Он же комендант тюрьмы «Сархаза», – сказал Янчи, и это стало ответом на реплику Рейнольдса. – Зачем вы нам это рассказываете? Вы же сказали, что пустая трата времени вам отвратительна.

– Так и есть, уверяю вас. Позвольте мне продолжить. Когда дело касается деликатного вопроса, как завоевать чье-либо доверие, у представителей всех этих категорий в приведенном мной списке есть одна общая черта. Все они, за исключением Хидаша, – жертвы навязчивой идеи, закостенелого консерватизма – и несколько предвзятого догматизма – их непоколебимой убежденности в том, что путь к сердцу человека…

– Избавьте нас от вычурных фраз, – буркнул Рейнольдс. – Вы хотите сказать, что, если им нужно что-то узнать от человека, они это из него выколачивают.

– Грубовато, но восхитительно кратко, – пробормотал комендант. – Ценный урок экономии времени. Продолжая в том же духе лаконизма, скажу, что мне поручено завоевать ваше доверие, господа, точнее, получить чистосердечное признание от капитана Рейнольдса, а у Янчи узнать его настоящее имя, а также масштаб и методы работы его организации. Вы ведь и сами знаете о почти неизменных методах, применяемых упомянутыми мной… э-э-э… коллегами. Беленые стены, слепящий свет, бесконечные, повторяющиеся, изматывающие вопросы – все это продуманно чередуется с битьем по почкам, вырыванием зубов и ногтей, выкручиванием больших пальцев и другими отвратительными методами средневековой камеры пыток с использованием соответствующих приспособлений.

– Отвратительными? – тихо переспросил Янчи.

– Для меня – да. Мне, бывшему профессору нейрохирургии, работавшему в Будапештском университете и лучших больницах, крайне неприятен весь этот средневековый подход к процедурам ведения допроса. Вообще-то, любые допросы неприятны, но в этой тюрьме я получил уникальные возможности для наблюдения за нервными расстройствами и более глубокого, чем когда-либо, проникновения в сложнейшие механизмы работы нервной системы человека. В наше время меня могут порицать, будущие же поколения, возможно, оценят меня иначе… Уверяю вас, я не единственный медик, руководящий тюрьмой или лагерем. Мы очень помогаем властям, а они не меньше помогают нам.

Он помолчал, затем почти застенчиво улыбнулся:

– Простите меня, господа. Я с таким энтузиазмом отношусь к своей работе, что порой слишком увлекаюсь. К делу. У вас есть информация, которую вы должны нам сообщить, и она не будет добываться из вас средневековыми методами. От полковника Хидаша я уже узнал, что капитан Рейнольдс бурно реагирует на причиненную ему боль и с ним, вероятно, будет трудновато. Что касается вас… – Он медленно оглядел Янчи. – Мне кажется, я никогда не видел на человеческом лице следов и теней стольких страданий – теперь страдания для вас сами могут быть лишь тенью. Не пытаясь польстить вам, скажу, что я не могу представить себе физическую пытку, которая могла бы вас хоть в какой-то степени сломить.

Он откинулся на спинку кресла, зажег длинную тонкую сигарету и устремил на них испытующий взгляд. Так прошло больше двух минут, и он снова подался вперед:

– Что ж, господа, я, пожалуй, вызову стенографиста?

– Как вам будет угодно, – учтиво сказал Янчи. – Но нам не хотелось бы и дальше впустую тратить ваше время, мы и так уже достаточно его потратили.

– Другого ответа я и не ожидал. – Он нажал на кнопку, быстро сказал несколько слов в микрофон, спрятанный в ящичек, и опять откинулся на спинку кресла. – Вы, конечно, слышали о русском физиологе Павлове?

– Видимо, это святой покровитель ДГБ, – съязвил Янчи.

– Увы, в нашей марксистской философии нет святых, и Павлов, к сожалению, не был ее поклонником. Но, по сути, вы правы. Путаник, грубый первопроходец во многих направлениях, но все же это человек, которому более продвинутые из нас… э-э-э… дознавателей, многим обязаны и…

– Мы прекрасно знаем, кто такой Павлов, знаем про его собачек и условные рефлексы, – резко оборвал его Рейнольдс. – Это тюрьма «Сархаза», а не Будапештский университет. Избавьте нас от лекций по истории промывания мозгов.

В первый раз за все это время деланое спокойствие коменданта дало трещину, и его широкие скулы тронул румянец, но он тут же снова взял себя в руки.

– Вы, конечно же, правы, капитан Рейнольдс. Нужно обладать определенной, скажем так, философской отстраненностью, чтобы оценить… Но я опять за свое. Я просто хотел сказать, что сочетание наших передовых разработок, основанных на физиологических методах Павлова, и некоторых… э-э… психологических процессов, с которыми вы скоро познакомитесь, позволяет добиться совершенно невероятных результатов. – Было что-то леденящее, пугающее в отстраненном энтузиазме этого человека. – Мы способны сломать абсолютно любого человека – и сломать так, что не останется ни малейшей царапины. Если не принимать во внимание неизлечимых умалишенных, которые и так уже сломлены, исключений не бывает. Ваш англичанин с истинно английской выдержкой из художественной литературы – и, насколько я знаю, из реальной жизни тоже – в конце концов ломается, как и все остальные. Старания американцев обучить своих военнослужащих противостоять тому, что западный мир так грубо называет промывкой мозгов – давайте лучше будем называть это реинтеграцией личности, – оказались настолько же жалкими, сколько и безнадежными. Мы сломали кардинала Миндсенти за восемьдесят четыре часа и можем сломать любого.

Он замолчал, когда в комнату вошли трое в белых халатах с флягой, чашками и небольшой металлической коробкой, и подождал, пока они нальют из фляги в две чашки, – очевидно, это был кофе.

– Господа, это мои ассистенты. Извините за белые халаты – грубый психологический прием, который мы находим эффективным при работе с большинством наших… э-э-э… пациентов. Кофе, господа. Пейте.

– Будь я проклят, если я его выпью, – холодно сказал Рейнольдс.

– Если не выпьете, к вам придется применить унизительную процедуру зажимания носа и принудительного кормления через трубку, – устало произнес комендант. – Не будьте ребенком.

Рейнольдс выпил поданный ему напиток, Янчи тоже. На вкус он был как обычный кофе, но как будто крепче и горче.

– Это настоящий кофе, – улыбнулся комендант. – Но в него добавлено химическое вещество, известное под названием актедрон. Пусть вас не обманывает его действие, господа. В первые минуты вы почувствуете возбуждение, решимость сопротивляться, какой раньше никогда не испытывали, но затем начнутся довольно сильные головные боли, вы почувствуете головокружение, тошноту, неспособность расслабиться и войдете в состояние некоторой спутанности сознания – дозу, разумеется, придется повторить. – Он посмотрел на одного из ассистентов, жестом показал на шприц, который тот держал в руке, и продолжил свое объяснение. – Мескалин вызывает психическое состояние, очень похожее на шизофрению, это вещество, как мне кажется, становится все более популярным среди писателей и других деятелей искусства в западном мире. Я