Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

к другой, при этом он не спорил, и от собственного народа перешел к своей юности, проведенной среди него. Поначалу этот переход мог показаться бессмысленным, нелогичным, но непоследовательность Янчи имела под собой определенную цель: почти все, что он делал, говорил или думал, было направлено на то, чтобы укрепить, упрочить как в себе, так и в тех, кто его слушал, свою веру в единство человечества, граничащую с одержимостью. Рассказ о его детстве и юности, прошедших на родине, мог быть рассказом человека любого вероисповедания, с нежной ностальгией вспоминающего о самом счастливом времени, проведенном на счастливой земле. Нарисованная им картина Украины, возможно, была проникнута сентиментальным чувством к тому, что безвозвратно потеряно, но Рейнольдсу она показалась правдивой: грусть воспоминаний о былых радостных днях, отражающаяся в этих усталых кротких глазах, не могла быть порождена самообманом, пусть даже неосознанным. Янчи не забывал о тяготах жизни, о долгих часах работы в поле, о голоде, нападающем время от времени на народ, о палящем летнем зное и лютом холоде, когда сибирский ветер долетал до степей. Но по преимуществу это была картина счастливой земли, золотой земли, не тронутой ни страхом, ни репрессиями, картина далеких горизонтов, где золотистые пшеничные колосья покачиваются на фоне туманящейся дали и закатного солнца, картина смеха, песен и танцев, троек, звенящих бубенцами и везущих людей в меховых шубах под звездным морозным небом, парохода, тихо плывущего по Днепру в теплую летнюю ночь, и мягкой музыки, замирающей над водой. И вот в ту минуту, когда Янчи с грустью говорил о ночных запахах жимолости и пшеницы, жасмина и свежескошенного сена, доносящихся из-за реки, Юля быстро поднялась на ноги, пробормотала что-то про кофе и поспешила выйти. Рейнольдс успел лишь мельком увидеть ее лицо – в ее глазах стояли слезы.

Чары были разрушены, но их магия исчезла не совсем. Рейнольдс все понимал. При всей кажущейся бесцельности своих обобщений, Янчи обращался напрямую к нему, пытаясь развенчать убеждения и предрассудки, заставить его увидеть вопиющий, трагический контраст между счастливыми людьми, чей портрет он только что нарисовал, и темными апостолами мировой революции, заставляя его усомниться в правдоподобности и даже возможности столь полного поворота к противоположному, и не случайно, не без иронии подумал Рейнольдс, первая часть рассуждений Янчи была посвящена нетерпимости и сознательной слепоте человечества. Янчи хотел, чтобы Рейнольдс увидел в себе микрокосм всего человечества, и Рейнольдс с неловкостью сознавал, что Янчи это в некоторой степени удалось. Ему не нравились начинавшие тревожить его вопросы и зарождавшиеся сомнения, и он старался отбросить их в сторону. Несмотря на всю свою многолетнюю дружбу с Янчи, полковник Макинтош не одобрил бы сегодняшнего представления, мрачно подумал Рейнольдс. Полковник Макинтош не любил, когда его агентов начинало что-то тревожить, они должны были думать только о результате и о текущей задаче, только об этом, а не о побочных проблемах. Побочные проблемы, скептически подумал Рейнольдс, но тут же выкинул это из головы.

Теперь говорили Янчи и Шандор, и, слушая их негромкие дружеские голоса, Рейнольдс понял, что неправильно оценил характер отношений между этими двумя людьми. В них не было ничего от отношений господина и слуги, хозяина и работника – их беседа была свободной и непринужденной, и Янчи слушал Шандора так же внимательно и заинтересованно, как и Шандор его. Рейнольдс понял, что между ними существует связь, невидимая, но от этого не менее сильная. Их соединяла преданность общему идеалу, и Шандор не делал различия между самим идеалом и человеком, который был его вдохновителем. Янчи, как постепенно становилось понятно Рейнольдсу, обладал даром невольно внушать преданность, иногда граничащую с поклонением, и даже сам Рейнольдс, убежденный индивидуалист, каким его не могли не сделать прирожденные качества и воспитание, ощущал на себе магнетизм этого неуловимого притяжения.

Было ровно одиннадцать часов, когда дверь открылась и в комнату вошел Казак, впустив с собой напитанный снежным запахом поток морозного воздуха. Он бросил в угол большой бумажный сверток и с силой похлопал перчатками. Его лицо и руки посинели от холода, но он словно не замечал этого, даже не погрел их у огня. Казак сел за стол, зажег сигарету и воткнул ее в уголок рта – так, как будто хотел оставить ее там навсегда. Рейнольдс с тайной усмешкой отметил, что, хотя дым поднимался вверх и у Казака начал слезиться глаз, тот не сделал ни малейшей попытки переместить сигарету: куда сунул, там пусть и торчит.

Он отчитался коротко, по существу. Встретились с Графом, как и договорились. Дженнингса в гостинице нет, и предусмотрительно пущен слух, что ему нездоровится. Граф не знает, где он находится, – его точно не увезли в штаб-квартиру ДГБ или в какой-нибудь из их известных центров в Будапеште. Граф думает, что его или отправили сразу в Россию, или спрятали где-нибудь за городом – он постарается это выяснить, но надежды мало. Граф почти уверен, что Дженнингса не повезут сразу домой: он слишком важная фигура для конференции. Скорее всего, его где-то прячут под усиленной охраной до получения известий из Щецина, и если Брайан еще там, русские все-таки разрешат профессору участвовать в конференции – после того, как дадут услышать по телефону голос сына. Но если сыну Дженнингса удалось уехать, то профессора почти наверняка немедленно отправят в Россию. Будапешт расположен слишком близко к границе, и русские не могут допустить того колоссального урона, который будет нанесен их престижу в случае его побега… Было и еще одно очень тревожное известие. Исчез Имре, и Граф нигде не может его найти.

Следующий день – нескончаемое дивное безветренное воскресенье, когда в безоблачном лазурном небе ослепительно сияло белое солнце, превращавшее волнистые равнины с заснеженными сосновыми рощами в неправдоподобно красивую рождественскую открытку, – об этом дне Рейнольдс впоследствии никогда не сможет вспомнить реально. Как будто все, что происходило тогда, виделось сквозь дымку или в смутно припоминаемом сне, словно это был день, прожитый кем-то другим, – таким далеким он казался и оторванным от действительности, когда бы он позже ни пытался снова прокрутить его в голове.

И дело было вовсе не в здоровье и не в полученных травмах: мазь доктора действительно оказалась эффективной, и хотя спину Рейнольдсу до сих пор было не согнуть, боль прошла; губы и челюсть тоже быстро заживали, лишь изредка пульсируя и напоминая о том, где у него до столкновения с великаном Коко были зубы. Он понимал и признавался себе в том, что причина всего этого – раздирающая душу тревога, жуткое беспокойство, которое не давало ему