Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

мире – а с Янчи и Графом именно так и было – шансы на конечный успех все равно очень невелики. Предупрежден – значит вооружен, а коммунисты – с глубокой досадой, которую еще долго будет переживать, он вспомнил о магнитофоне – получили прекрасное предупреждение. Они могут перекрыть все дороги, остановить все движение в Будапеште и из него. Они могут упрятать профессора в неприступную тюрьму где-нибудь в глуши или в лагерь, а могут даже отправить его обратно в Россию. И, помимо прочего, остается краеугольный камень всей этой гипотетической конструкции, главный вопрос: что случилось с юным Брайаном Дженнингсом в Щецине. Балтийский порт, мрачно думал Рейнольдс, будут прочесывать в этот день, как редко когда прочесывали раньше, и достаточно будет малейшего просчета двух агентов, отвечающих за безопасность юноши, достаточно будет им чуть ослабить бдительность, и все будет потеряно, а им ведь неоткуда узнать, что объявлена тревога и сотни агентов польского Управления безопасности будут обыскивать каждую дыру в городе, каждый закоулок. Было досадно, невыносимо лежать вот так и беспомощно ждать, когда за тысячу миль отсюда стянется сеть.

Огонь, пылавший в спине, постепенно утих, острая, колющая боль совсем прекратилась. Чего нельзя было сказать о звуках, похожих на удары кнута, доносившихся из-за окна: с каждой минутой звуки делались всё чаще и отчетливее. Настал момент, когда Рейнольдс больше не мог сдерживать любопытство, к тому же срочно нужно было помыться – по приезде ночью он, обессилев, просто рухнул в постель и мгновенно уснул. Со всей осторожностью он медленно перенес ноги через край раскладушки, сел, натянул брюки от своего серого костюма – теперь гораздо менее безупречного, чем когда он три дня назад покидал Лондон, – с опаской и усилием поднялся на ноги и, ковыляя, подошел к крошечному окошку над умывальником.

Глазам Рейнольдса предстало удивительное зрелище – вернее, поразительной была его центральная фигура. Человек, которого он увидел из окна, – какой-то незнакомый юнец – имел такой вид, словно сошел прямо со сцены, где играли какую-нибудь руританскую[382] музыкальную комедию: его бархатная шляпа с пышными перьями, длинный, ниспадающий свободными складками плащ из желтого полотна и великолепно расшитые высокие сапоги со сверкающими серебряными шпорами – все это резко выделялось на ослепительно-белом снегу, подчеркивающем красочность его образа, явившегося в этой унылой, серой коммунистической стране, – красочность и фантастичность.

Его времяпрепровождение было не менее своеобразным, чем внешность. В затянутой перчаткой руке юноша держал серую роговую рукоять длинного, тонкого кнута. Он непринужденно и легко взмахнул запястьем, и лежавшая на снегу в пятнадцати футах от него пробка отскочила на десять футов в сторону. Со следующим взмахом она вернулась ровно на прежнее место. Это повторилось раз десять, но Рейнольдс ни единожды не увидел, чтобы кнут коснулся пробки или лег рядом с ней – удары были такими быстрыми, что за ними невозможно было уследить. Юноша действовал кнутом невероятно точно и был сосредоточен на все сто процентов.

Рейнольдс тоже с головой ушел в это зрелище и так увлекся, что не услышал, как дверь за его спиной тихо отворилась. Но, услышав испуганное «Ой!», он отвернулся от окна, и от резкого движения его лицо исказилось: спину, будто ножом, пронзила острая боль.

– Простите, – смущенно сказала Юля. – Я не знала…

Рейнольдс с усмешкой прервал ее:

– Входите. Все в порядке – я вполне в норме. Кроме того, вам должно быть известно, что мы, агенты, привычны к тому, чтобы принимать у себя в спальне представительниц женского пола. – Он взглянул на поднос, который она поставила на его постель. – Пропитание для инвалида? Очень любезно с вашей стороны.

– Да, для инвалида, хоть он и не признается в том, что он инвалид. – Юля была одета в синее шерстяное платье с поясом и белыми оборками у шеи и на запястьях. Ее золотистые волосы были расчесаны до блеска, а лицо и глаза словно только что омыли в снегу. Кончики пальцев девушки, коснувшиеся припухлости на его спине, были такими же свежими и прохладными, как и ее лицо. Он услышал быстрый, затаенный вздох. – Мистер Рейнольдс, нужно позвать врача. Тут у вас полное разноцветье: красный, синий, фиолетовый. Нельзя так это оставлять – выглядит ужасно. – Она осторожно повернула Рейнольдса к себе и посмотрела в его небритое лицо. – Вам лучше снова лечь. Очень больно, да?

– Только когда смеюсь, как сказал один малый, которого проткнул гарпун. – Он отошел от умывальника и кивнул на окно. – Кто этот циркач?

– Мне и смотреть не надо, – рассмеялась она. – Я его слышу. Это Казак – один из людей моего отца.

– Казак?

– Так он себя называет. Его настоящее имя Александр Мориц – он думает, что нам это неизвестно, но мой отец знает о нем все, так же как знает все почти обо всех. Парень считает, что Александр – имя для маменькиного сынка, поэтому дал себе имя Казак. Ему всего восемнадцать.

– А зачем этот опереточный наряд?

– Поразительное невежество, – с упреком сказала Юля. – В этом нет ничего опереточного. Наш Казак – настоящий чикош, ковбой, по-вашему, он из Пуcты – степей на востоке, это, где город Дебрецен, они все так одеваются. И даже кнут у всех одинаковый. Казак представляет еще одну сторону деятельности Янчи, о которой вы пока не знаете, – кормить голодающих. – Она заговорила тише. – Зимой, мистер Рейнольдс, многие в Венгрии голодают. Правительство забирает у фермеров слишком много мяса и картошки – им приходится выполнять страшно высокие нормы на сдачу, – хуже всего дело обстоит в областях, где выращивают пшеницу, там правительство забирает все. Одно время было так плохо, что будапештцы отправляли хлеб в деревню. И Янчи кормит этих голодных. Он решает, с какой государственной фермы взять скот и куда его отвести, – Казак гонит его туда. Он пересек границу только вчера вечером.

– Так просто?

– Для Казака – да: у него удивительный дар управляться со скотом. Большая часть скота – из Чехословакии: граница всего в двадцати километрах отсюда. Казак просто одурманивает животных хлороформом или хорошенько поит пойлом из отрубей с дешевым бренди. И потом полупьяных или наполовину под наркозом перегоняет через границу так же легко, как вы или я переходим улицу.

– Жаль, что вы не умеете так же управляться с людьми, – сухо произнес Рейнольдс.

– Это как раз то, чего хочет Казак, – помогать Янчи и Графу с людьми, то есть, конечно, не дурманить их хлороформом. Скоро он этим займется. – Она потеряла интерес к теме, связанной с Казаком, несколько секунд невидящим взглядом смотрела в окно, затем подняла свои удивительные