Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

что произошло, и ему безразличны последствия для его подчиненного.) – Я знаю все, что мне нужно, и польщу вам: я понимаю, что ломать вам кости будет пустой тратой времени. У нас есть улица Сталина, капитан Рейнольдс, и более деликатные формы убеждения.

Через три минуты все они уже сидели в грузовике, подъехавшем к дверям гаража. Великан Коко с серым лицом, по-прежнему тяжело дыша, лежал, вытянувшись во весь рост на скамье, стоявшей вдоль борта, полковник Хидаш и двое конвоиров расположились на противоположной скамье. Рейнольдс сидел на полу спиной к кабине, а четвертый дэгэбэшник сел в кабину к водителю.

Примерно через двадцать секунд после того, как фургон тронулся с места, когда они огибали первый поворот, раздался грохот и скрежет, и все, кто находился в кузове, слетели с мест, а один из конвоиров оказался на Рейнольдсе. Это произошло совершенно неожиданно и всех застало врасплох: завизжали тормоза, громыхнул металл, шины грузовика заскользили по укатанному снегу проезжей части и мягко ударились о противоположный поребрик.

Они еще лежали, распластавшись на полу фургона и приходя в себя, когда двери сзади распахнулись и погас свет. Через мгновение погрузившийся в темноту кузов озарился белым, слепящим светом пары мощных фонарей. В узкие дуги, описываемые их лучами, зловеще поблескивая, выдвинулись длинные и тонкие рыльца двух пистолетных стволов, и низкий, хриплый голос приказал:

– Сцепить руки над головами!

Затем снаружи послышалось какое-то бормотание, два фонаря и пистолеты раздвинулись, и в пятне света, спотыкаясь, возник человек – Рейнольдс узнал в нем четвертого дэгэбэшника, а почти сразу за ним в кузов бесцеремонно затолкнули кого-то, находящегося без сознания. Задняя дверь фургона захлопнулась, двигатель грузовика яростно взревел на задней передаче, раздался тонкий скрипящий звук, как будто фургон освобождался от какого-то металлического препятствия, и через секунду они снова были в пути. Вся операция от начала до конца не заняла двадцати секунд, и Рейнольдс мысленно отдал должное ее стремительности и отлаженной работе людей, знающих свое дело.

Он ни секунды не сомневался в том, кто эти люди, но только когда мельком увидел руку, державшую один из стволов, – узловатую, покрытую шрамами руку со странной синевато-фиолетовой отметиной посередине, руку, которая, не успев появиться, тут же была отдернута, – почувствовал огромное облегчение и уверенность, как будто его омыла теплая, освобождающая волна. Только после этого он понял, как был напряжен и взвинчен, как каждый его нерв и каждая мысль готовились к неописуемым ужасам, ожидающим всех несчастных, которых допрашивают в подвалах на улице Сталина.

Теперь, когда ужас перед будущим отступил и он снова мог думать о настоящем, мучительная боль в боку и губах вернулась с удвоенной силой. Его захлестывали волны тошноты, он чувствовал, как кровь стучит в плывущей, кружащейся голове, но Рейнольдс понимал, что стоит хоть ненамного ослабить волю – и он погрузится в блаженное забытье. Но это он сделать еще успеет.

С серым от боли лицом и стиснутыми зубами, сдерживая рвущийся стон, Рейнольдс сбросил с себя конвоира, навалившегося на него сверху, нагнулся, забрал его карабин, положил оружие на скамью слева и толкнул по скамье назад, где невидимая рука утащила карабин в темноту. Два других карабина последовали тем же маршрутом, а за ними и пистолет Хидаша. Из кармана кителя полковника Рейнольдс извлек свой пистолет, сунул себе под пальто и уселся на скамью напротив Коко.

Через несколько минут они услышали, как двигатель сбавил обороты, машина затормозила и встала. Оружейные стволы в задней части кузова многозначительно выдвинулись вперед, и хриплый голос предупредил: «Пожалуйста, ни звука». Рейнольдс достал свой автоматический пистолет, прикрутил глушитель и не очень-то ласково приставил ствол к затылку Хидаша. Захватившие фургон шепотом поблагодарили его, и в этот момент двигатель затих.

Остановка оказалась короткой. Кто-то спросил о чем-то, ему быстро и строго ответили властным голосом. Изнутри грузовика можно было различить только интонацию, слов было не разобрать. Что-то вроде бы подтвердили, потом зашипели, выпуская воздух, пневматические тормоза, и машина тронулась снова. Рейнольдс с долгим, беззвучным вздохом откинулся на своем сиденье и убрал пистолет в карман. На шее у Хидаша остался глубокий красный отпечаток от глушителя – момент был напряженный, нервы взведены до предела.

Они снова остановились, и вновь Рейнольдс прижал дуло к тому же месту на офицерской шее. На этот раз стояли еще меньше, чем в предыдущий. Дальше ехали без остановок. Дорога полого уходила теперь то чуть вверх, то немного вниз, повороты стали более плавными, а эхо выхлопных газов уже не отскакивало от стен. Рейнольдс из этого сделал вывод, что они выехали за пределы пригородов столицы. Он не давал себе уснуть, упорно цепляясь за нить сознания, и для этого непрерывно обводил взглядом пространство. Его глаза успели привыкнуть к темноте, и сквозь мрак он смог различить в дальней части фургона две неподвижные сгорбленные фигуры в надвинутых на глаза шляпах; они сидели с пистолетами и фонарями в руках, застывшие в одном положении. В этой их неусыпной бдительности, неослабевающем внимании к обстановке было что-то нечеловеческое, и Рейнольдс, кажется, начинал понимать, как Янчи и его друзьям удается так долго выживать. Время от времени взгляд Рейнольдса возвращался к сидящим у его ног, и он видел на их лицах то непонимание, то страх, видел, как дрожат их руки – мышцы плеч болели от того, что руки так долго приходится держать сцепленными над головой. Один лишь Хидаш сохранял полную неподвижность, его лицо было спокойно и ничего не выражало. Несмотря на то что этот человек был так хладнокровно безразличен к страданиям других, Рейнольдс не мог не признать, что в нем есть нечто достойное восхищения: без малейшего страха и жалости к себе он принимает поражение с той же отстраненностью, что и победу.

Один из сидевших в конце грузовика посветил фонарем себе на запястье – наверное, на часы, хотя Рейнольдсу с такого расстояния было не разглядеть, – а затем заговорил. Густой сиплый голос, приглушенный приложенным носовым платком, мог принадлежать кому угодно.

– Снять сапоги и ботинки – всем, но по одному. Положить на скамью справа.

Какое-то мгновение казалось, что полковник Хидаш собирается отказаться – и нет сомнений, что у него для этого хватило бы мужества, – но когда Рейнольдс, подгоняя его, ткнул ему в затылок стволом, бесполезность любого сопротивления стала слишком очевидной. Даже Коко, уже достаточно пришедший в себя, чтобы опереться на локоть и что-либо предпринять, за полминуты снял с себя обувь.

– Отлично, – бесстрастно произнес голос из задней части фургона. – Теперь шинели, господа, и на