Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Если мы не поедем… – Он замолк и улыбнулся. – Знаете, что скажет мне Господь – или, может, я удостоюсь увидеть только апостола Петра, – знаете, что скажет мне апостол Петр? Он скажет: «Янчи, у нас нет для тебя места. Ты не можешь ждать от нас доброты и милосердия – разве ты был добр и милосерден к Гарольду Дженнингсу?»

Рейнольдс смотрел на него и думал о том, как он раскрыл себя прошлым вечером – человек, для которого сочувствие к ближнему и вера во всеобъемлющее неземное сострадание являются краеугольными камнями существования. Он знал, что Янчи пытается кого-то обмануть. Он бросил взгляд на Юлю. Она понимающе улыбалась, а потом он увидел под сложенной козырьком рукой ее взгляд и понял, что она тоже не поддалась обману: глаза ее были темны, в них застыла печаль и какое-то оцепенение.

«…по окончании конференции в Париже сегодня вечером будет опубликовано официальное заявление. Ожидается, что министр иностранных дел вылетит на родину сегодня вечером – прошу прощения, завтра вечером – и доложит о результатах кабинету министров. Пока неизвестно…»

Щелкнул выключатель радиоприемника, голос диктора смолк. Некоторое время никто не смотрел друг на друга. Наконец тишину нарушила Юля, ее голос был неестественно спокоен и даже безразличен:

– Ну вот, это оно, правда? Это же условные слова, которых так долго ждали. «Сегодня вечером – завтра вечером». Парень свободен, он в Швеции, в безопасности. Так что сразу же и поезжайте.

– Да. – Рейнольдс поднялся. Теперь, когда им наконец дали зеленый свет, он не почувствовал ни облегчения, ни душевного подъема, которых ожидал, – только некое оцепенение, как в глазах у Юли в ту ночь, и странную тяжесть на сердце. – Если мы об этом знаем, то и коммунисты тоже наверняка знают. Его могут в любой момент отправить в Россию. Мы не можем терять время.

– Вы правы. – Янчи надел шинель – как и на Рейнольдсе, на нем уже была форма, та, что прислал Граф, – и натянул перчатки. – Милая, пожалуйста, не беспокойся о нас. Просто сутки побудь в нашем штабе – и не езди через Будапешт.

Он поцеловал дочь и вышел в темное, холодное утро. Рейнольдс замешкался, полуобернулся к Юле, увидел, как она отворачивается и смотрит в огонь, и ушел, не сказав ни слова. Забираясь на заднее сиденье «опеля», он мельком увидел лицо Казака, садившегося в машину следом за ним: тот сиял улыбкой от уха до уха.

Три часа спустя под темным, низко нависшим небом, отяжелевшим от снежных туч, Шандора и Казака высадили на обочине дороги, неподалеку от трактира в деревне Петоли. Доехали они сюда без происшествий. Блокпостов, мимо которых они рассчитывали проезжать, на дорогах не было. Коммунисты очень уверены в себе, и у них есть для этого основания.

Через десять минут впереди показалась зловещая серая громада «Сархазы» – старое здание с неприступными стенами, окруженное тремя концентрическими кольцами колючей проволоки со вспаханной землей между ними; проволока, несомненно, была под напряжением, а земля – густо усеяна осколочными минами. Внутреннее и внешнее кольца прерывались пулеметными вышками, стоящими на высоких деревянных опорах. На каждой было по часовому. Увидев это, Рейнольдс в первый раз почувствовал страх, понимая все безумие того, на что они идут.

Янчи, видимо, догадался о его чувствах: он не стал ничего говорить, на последней половине километра прибавил скорость и остановился перед огромной аркой ворот. Один из охранников бросился к ним с пистолетом в руке, потребовал представиться и предъявить документы, но почтительно отступил назад, когда из машины вышел Янчи в форме ДГБ, презрительным взглядом заставил его замереть и приказал ему проводить их к коменданту. Уже через пять минут Янчи и Рейнольдс были в кабинете коменданта – такой ужас внушала эта форма даже тем, у кого не было видимых причин ее бояться. Комендантом оказался человек, которого Рейнольдс меньше всего ожидал увидеть на этой должности. Это был высокий, слегка сутулый человек в хорошо сшитом темном костюме, с высоким лбом и тонким, умным лицом. На лице пенсне, руки худые, ловкие, – он походил скорее на какого-нибудь известного хирурга или ученого. На самом деле он был и тем, и другим и прослыл крупнейшим специалистом по методам психологического и физиологического воздействия за пределами Советского Союза.

У коменданта, по всей видимости, не возникло подозрений по поводу того, за кого они себя выдают. Он предложил им выпить, улыбнулся, когда они отказались, жестом пригласил прибывших сесть и взял документ о передаче профессора, протянутый ему Янчи.

– Хм! Документ, несомненно, подлинный, не так ли, господа? – «Господа», – отметил про себя Рейнольдс. Человек должен быть очень уверен в себе, используя это слово вместо общепринятого «товарищ». – Я ждал этого от моего доброго друга Фурминта. Ведь конференция начинается сегодня? Мы не можем допустить, чтобы профессор Дженнингс там не присутствовал. Это самый великолепный бриллиант в нашей короне, если можно употребить такое несколько… э-э-э… устаревшее выражение. Свои документы у вас есть, господа?

– Разумеется. – Янчи достал свое удостоверение, Рейнольдс – свое, и комендант, очевидно удовлетворившись, кивнул.

Он посмотрел на Янчи, затем кивнул на телефон:

– Вы, конечно, знаете, что у меня прямая линия с проспектом Андраши. Я не могу рисковать, когда речь идет об арестанте такого… э-э-э… уровня, как Дженнингс. Вы не обидитесь, если я позвоню и попрошу подтвердить передачу арестанта – и ваши документы?

У Рейнольдса замерло сердце, а кожа на лице натянулась, став похожей на вощеную бумагу. Боже, как они могли не учесть столь очевидной меры предосторожности? Остается только извлечь пистолеты и взять коменданта в заложники… Его рука уже потянулась к оружию, когда заговорил Янчи. Это была превосходная игра: его голос звучал абсолютно уверенно, а на лице невозможно было разглядеть ни малейших признаков беспокойства.

– Ну конечно, комендант! Когда дело касается такого важного арестанта, как Дженнингс… Это совершенно естественно.

– В таком случае в этом нет необходимости.

Комендант улыбнулся и подвинул к ним лежащие на столе бумаги. Рейнольдс почувствовал, как у него расслабились мышцы и по телу разлилось облегчение, омывшее его, как волна. Он только начинал хоть в какой-то степени понимать, что за человек Янчи: по сравнению с ним ему самому еще учиться и учиться.

Комендант взял лист бумаги, быстро что-то на нем написал и поставил печать. Потом позвонил, передал документ надзирателю и жестом велел ему идти.

– Господа, три минуты, не больше. Он тут, рядом.

Но комендант преувеличил. Прошло не три минуты, а менее тридцати секунд, открылась дверь, и в нее вместо Дженнингса стремительно ввалилось полдюжины