Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Рейнольдс пристально смотрел на него, и ему стоило некоторых усилий не содрогнуться. Было что-то дьявольское, что-то ненормальное, дурное и бесчеловечное в том, как спокойно, с мягким профессорским юмором комендант говорит об этом, и тем более дьявольское и бесчеловечное, что он не вкладывал намеренно в свои слова такого смысла – в них было только леденящее душу полное безразличие человека, чье беспредельное, всепоглощающее, ненасытное желание продолжать дело своей жизни не оставляло места для простого человеческого сочувствия… Комендант заговорил снова:

– Позже я введу новое вещество – моей собственной разработки, – оно открыто совсем недавно, и я еще не успел дать ему название. Может быть, «Сархазазин», господа – или это будет чересчур вычурно? Уверяю вас: если бы мы получили его несколько лет назад, добрый кардинал не продержался бы и двадцати четырех часов, не то что восьмидесяти четырех. Совместное действие этих трех препаратов, после того как, возможно, будет введено по две дозы каждого, доведет вас до состояния абсолютного умственного истощения и упадка сил. Тогда неизбежно наступит время правды, и мы добавим в ваши умы то, что сочтем нужным, – это и будет для вас правдой.

– И вы нам все это рассказываете? – медленно проговорил Янчи.

– А почему бы и нет? В данном случае предупрежден не значит вооружен: процесс необратим. – Спокойная уверенность, звучавшая в его голосе, не оставляла места для сомнений. Он сделал знак санитарам в белых халатах удалиться и нажал кнопку у себя на столе. – Идемте, господа, пора показать вам ваши покои.

Почти сразу же в кабинете вновь появилась стража, отстегнула по очереди ноги и руки задержанных от подлокотников и ножек стульев, затем сковала арестантам запястья и лодыжки – и все это с быстротой и ловкостью профессионалов, исключающей даже саму идею побега. Янчи и Рейнольдс встали, и комендант повел их из кабинета. По сторонам шагали два надзирателя, и еще по одному, с пистолетами наготове, – позади каждого из двух арестантов. Строже мер предосторожности нельзя было бы придумать.

Комендант провел их по утоптанному снегу внутреннего двора, потом через охраняемый вход в здание с массивными стенами и зарешеченными окнами, а затем они двинулись по узкому, тускло освещенному коридору. Пройдя половину его длины, у каменных ступеней, ведущих вниз, во мрак, комендант остановился перед какой-то дверью, дал знак одному из надзирателей и повернулся к двум арестантам:

– Последняя мысль, господа, последнее впечатление, которые вы возьмете с собой в подземелье, пока еще проводите свои последние часы на земле как люди, которыми всегда себя считали. – Щелкнул ключ в замке, и комендант распахнул дверь ногой. – После вас, господа.

Ковыляя в кандалах и спотыкаясь, Рейнольдс и Янчи вошли в камеру и, чтобы не упасть, ухватились за спинку старомодной железной кровати. На ней лежал и дремал человек, и Рейнольдс, почти не удивившись – он ожидал этого с того момента, когда комендант остановился за дверью, – увидел, что это Дженнингс. Изможденный, исхудавший, постаревший на несколько лет по сравнению с тем, каким он предстал Рейнольдсу три дня назад, он дремал на грязном соломенном тюфяке, но почти сразу же проснулся, и Рейнольдс невольно почувствовал что-то вроде удовлетворения, когда убедился в том, что если старик и утратил что-то, то уж точно не свою непреклонность: Дженнингс с трудом поднялся, но в его выцветших глазах снова пылал огонь.

– Что это, черт возьми, за вторжение? – Он говорил по-английски, на единственном языке, который знал, но Рейнольдс видел, что комендант понимает его. – Что, негодяи проклятые, недостаточно намучили меня, чтобы выходные без… – Он осекся, узнав Рейнольдса, и уставился на него. – Значит, и вас изверги сцапали?

– Это было неизбежно, – на правильном английском сказал комендант. Он повернулся к Рейнольдсу. – Вы проделали весь этот путь из Англии, чтобы встретиться с профессором. Вы с ним встретились. Теперь можете попрощаться. Он уезжает сегодня после обеда – точнее, через три часа – в Россию. – Комендант обратился к Дженнингсу: – Условия в дороге чрезвычайно неважные – мы договорились, чтобы к поезду на Печ[383] прицепили специальный вагон. Он довольно комфортабельный.

– На Печ? – Дженнингс сверкнул на него глазами. – И где, черт возьми, находится этот Печ?

– В ста километрах к югу отсюда, мой дорогой Дженнингс. Аэропорт Будапешта временно закрыт из-за снегопада и обледенения, но, по последним данным, аэропорт Печа пока открыт. Специальным рейсом вы и… э-э-э… еще несколько особых персон вылетите оттуда.

Дженнингс оставил его слова без ответа, повернулся и вперил взгляд в Рейнольдса:

– Насколько я понимаю, мой сын Брайан прибыл в Англию?

Рейнольдс молча кивнул.

– А я по-прежнему здесь! Великолепно же вы справились со своим заданием, молодой человек, ничего не скажешь. Что, черт возьми, теперь будет, одному богу известно.

– Сэр, я не могу передать, как мне жаль. – Рейнольдс поколебался, потом решился. – Но вы должны знать. Мне запрещено говорить это вам, но в этот раз – и только в этот – к черту запреты. Ваша жена… Операция вашей жены прошла на сто процентов успешно, и она уже практически здорова.

– Что! Что вы такое говорите? – Дженнингс схватил Рейнольдса за лацканы кителя и, хотя был на двадцать килограммов легче своего младшего визави, стал ощутимо трясти его. – Вы лжете, я знаю, вы лжете! Хирург сказал…

– Хирург сказал то, что мы велели ему сказать, – невозмутимо оборвал его Рейнольдс. – Знаю, что это непростительно, но было важно вернуть вас домой, и нужно было использовать все возможные рычаги. Но теперь это уже не имеет никакого значения, так что вам можно знать об этом.

– Боже мой, боже мой! – Реакции, которой ожидал Рейнольдс от такого человека, как профессор с его репутацией, – почти неистового гнева по поводу того, что его так долго и так жестоко дурачили, – не последовало. Вместо этого он рухнул на кровать, словно вес тела стал непосильным для его старых ног, и счастливо заморгал, роняя слезы. – Это чудесно, я не могу передать словами, как это хорошо… А ведь всего несколько часов назад я был уверен, что никогда больше не смогу быть счастлив!

– Весьма интересно, все это весьма интересно, – пробормотал комендант. – И после этого Запад имеет наглость обвинять нас в бесчеловечности.

– Верно, верно, – тихо отозвался Янчи. – Но Запад, по крайней мере, не накачивает своих жертв актедроном и мескалином.

– Что? О чем это вы? – Дженнингс поднял глаза. – Кого это накачали?..

– Нас, – мягко прервал его Янчи. – Нас ждет справедливый суд и потом расстрел на рассвете, но сначала нас подвергнут современному эквиваленту