Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

Дженнингс вытаращил глаза на Янчи и Рейнольдса, и недоверие на его лице постепенно сменилось ужасом. Он встал и посмотрел на коменданта:

– Это правда? То, что говорит этот человек?

– Он, конечно, преувеличивает, но… – Комендант пожал плечами.

– Значит, правда, – тихо произнес Дженнингс. – Мистер Рейнольдс, хорошо, что вы сказали мне про жену: теперь этот рычаг уже не нужен. Но сейчас уже слишком поздно, я понимаю это, как начинаю понимать и многое другое – и узнавать новое. Но кого-то и чего-то мне уже никогда не увидеть.

– Вашу жену. – Слова Янчи были не вопросом, а утверждением.

– Мою жену, – кивнул Дженнингс. – И моего мальчика.

– Вы увидите их, – тихо сказал Янчи. В его тоне была такая неколебимая уверенность, что все уставились на него, наполовину убежденные в том, что он обладает каким-то знанием, недоступным им, а наполовину – в том, что он сумасшедший. – Обещаю вам, доктор Дженнингс.

Старик пристально смотрел на него, затем надежда в его глазах угасла.

– Вы очень добры, мой друг. Религиозная вера – опора…

– Вы увидите их на этом свете, – перебил его Янчи. – И скоро.

– Уведите его, – коротко приказал комендант. – Он уже сходит с ума.

Майкл Рейнольдс лишался рассудка, медленно, но неотвратимо сходил с ума, и самым ужасным было, что он знал об этом. Но с момента последней принудительной инъекции, последовавшей вскоре после того, как их привязали ремнями к стульям в подвале, он ничего не мог поделать с безжалостным нарастанием этого безумия, и чем больше он с ним боролся, чем решительнее старался не обращать внимания на симптомы, боль, мучительное давление на мозг и тело, тем острее чувствовал эти признаки, тем глубже впивались в его разум дьявольские химические когти, раздиравшие его разум на части.

Руки и ноги Майкла были пристегнуты к стулу с высокой спинкой поясным ремнем и ремнем для бедер, и он отдал бы все, чем когда-либо владел или мог бы владеть, за благословенное высвобождение из этих уз, за то, чтобы броситься на пол или на стену, корчиться и биться в конвульсиях, сгибать и разгибать, и снова сгибать и разгибать каждый мускул тела – все, что угодно, в отчаянной попытке ослабить этот нестерпимый зуд и пугающее напряжение, создаваемое десятью тысячами прыгающих, звенящих нервных окончаний по всему телу. Это была старая китайская пытка щекотанием подошв, только усиленная во сто крат, и здесь были задействованы не перья, а бесчисленные коварные прощупывающие иглы актедрона, вонзающиеся в каждое нервное окончание, доводя его до неистового исступления, до немыслимого уровня бешеного возбуждения.

По всему организму прокатывались волны тошноты, внутри словно свили гнездо осы, сотни жужжащих крыльев бились о стенки желудка, было трудно дышать, и горло все чаще и чаще страшно сдавливало, он задыхался, не хватало воздуха, волнами поднималась паника, а потом в последний момент наступало освобождение, он хватал ртом воздух, впуская его поток в изголодавшиеся легкие. Но хуже всего дело обстояло с головой, с разумом. В голове было темно и сумбурно, края сознания стали рваными и шерстистыми, все больше терялась связь с реальностью, несмотря на все его сознательные, отчаянные попытки уцепиться за те крупицы рассудка, которые еще оставляли ему актедрон и мескалин. Затылок словно сдавило тисками, глаза ужасно болели. Он стал слышать голоса, они звали издалека, и, когда последние остатки рассудка выскользнули из его совсем ослабевшей хватки и погрузились во тьму, он знал – хотя и способность хоть что-то знать уже покидала его, – что темная пелена безумия полностью окутала его своими плотными, удушающими складками…

Но голоса все равно звучали – они пробивались даже в эти черные глубины. Что-то как будто говорило ему, что теперь это не голоса, а лишь один голос, и этот голос не говорил с ним, не шептал что-то безумное в темных закоулках сознания, как все предыдущие голоса, а кричал, звал его с силой, проникавшей даже сквозь складки сумасшествия, с отчаянной, неотразимой настоятельностью, которую не может пропустить мимо ушей человек, в ком осталась хоть капля жизни. Он с упрямой настойчивостью звучал раз за разом, с каждым мгновением делаясь все громче и громче, пока наконец что-то не проникло во тьму, окутывавшую Рейнольдса. Оно приподняло самый уголок этого савана и позволило ему на мгновение узнать голос. Это был хорошо знакомый ему голос, но таким он его никогда не слышал. До него смутно дошло, что это голос Янчи, и Янчи что-то кричал ему снова и снова.

– Держите голову выше! Ради бога, не опускайте голову! Держите голову выше, не опускайте голову! – повторял и повторял он, словно это были слова какой-нибудь безумной молитвы.

Не размыкая век, медленно, трудно, один мучительный сантиметр за другим, Рейнольдс поднял голову с груди, словно это был страшно огромный груз, пока затылок не уперся в высокую спинку кресла. Некоторое время он оставался в этом положении, пытаясь отдышаться, как бегун на длинную дистанцию в конце изнурительного забега, а затем его голова снова стала клониться вниз.

– Держите голову! Я же сказал, не опускайте ее! – Слова Янчи звучали как команда, и Рейнольдс вдруг ясно и отчетливо понял, что Янчи хочет передать ему, поделиться с ним той фантастической силой воли, которая позволила ему выбраться с Колымы и вернуться живым через нехоженые морозные пустынные пространства Сибири. – Говорю вам, держите ее! Вот так лучше, так лучше! А теперь откройте глаза и посмотрите на меня!

Рейнольдс открыл глаза и посмотрел на него. Казалось, кто-то накрыл глаза Рейнольдса толстой свинцовой оболочкой – такое усилие пришлось ему приложить, но он все-таки разомкнул веки и рассеянным взглядом окинул погруженный во мрак подвал. Сначала он ничего не увидел и подумал, что ослеп, перед глазами лишь плыл какой-то мутный туман, а потом вдруг понял, что это и есть мутный туман, вспомнив, что каменный пол на пятнадцать сантиметров залит водой и весь подвал обвит паровыми трубами: парная, влажная жара, хуже любой турецкой бани, в которой ему когда-либо пришлось побывать, была частью применяемых к ним методов.

Наконец, как будто сквозь запотевшее матовое стекло, он увидел Янчи. Тот сидел метрах в двух с половиной от него на точно таком же стуле, как и Рейнольдс. Голова Янчи непрерывно качалась из стороны в сторону, челюсти все время двигались, кисти связанных рук то судорожно разжимались, то сжимались – так Янчи пытался снять накопившееся напряжение, изощренно нагнетаемое мучительное возбуждение своей взвинченной нервной системы.

– Михаил, не давайте голове снова упасть, – настоятельно посоветовал он. Даже в этом тяжелом состоянии