Кровавый навет - Сандра Аса

– В доносе? А он есть? – удивился Себастьян.

– Я не говорил, что он существует. Я спросил, догадываетесь ли вы о его содержании.

– Нет, ваша честь. Ни о чем таком я не догадываюсь.

– Если донос существует, можете ли вы предположить, у кого есть основания на вас донести?

– Вот оно что… Кто-то на нас донес.

– Оставьте свои догадки и отвечайте.

– Я не припоминаю никого, у кого были бы причины подвергнуть нас столь тяжкому испытанию, – возразил Себастьян; разумеется, он тут же вспомнил о знакомых нотариусах, враждебно относившихся к нему из-за его честности, однако не мог допустить, что кто-нибудь из них способен затеять против него столь каверзную интригу.

– Советую вам хорошенько подумать. Если существует донос, вы могли бы опровергнуть его, установив личность доносчика и подтвердив наличие явной вражды. Настаиваю: если донос существует.

Хотя улика в виде вырванного сердца перевешивала любую «явную вражду», дон Гаспар знал, что подозрение ближних усиливает неуверенность и тревогу, которые, в свою очередь, ослабляют бдительность и развязывают язык. Популярный среди инквизиторов прием – запугать задержанного, чтобы выжать из него побольше сведений, а то и подтолкнуть к невольному поклепу, – часто приводил к успеху: поддавшись страху, многие оглашали длинный список лиц, склонных к сомнительному поведению, весьма полезный для дальнейшего расследования. В случае с Себастьяном уловка сработала лишь отчасти: его уличили в противоправных деяниях, однако они носили светский характер и не подпадали под юрисдикцию Священного трибунала.

– Быть может, дон Хуан Торрес, старший альгвасил Палаты алькальдов. Он предложил мне целое состояние в обмен на то, чтобы я изменил показания насчет драки, в которой его сын убил человека. Я отказался участвовать в сговоре, и, возможно, он оклеветал меня от злости.

– Кто-нибудь еще? – настаивал дон Гаспар; его неподвижное лицо ничего не выдавало.

– Я угадал? – воскликнул Себастьян.

– Правила не позволяют мне распространяться об этом. Тем не менее трибунал рассмотрит связь этих показаний с текущим процессом и, если они имеют какую-либо ценность, сообщит их судебному органу, ответственному за устранение нарушений, подобных упомянутому. Призываю вас перечислить как можно больше имен, которые, по вашему мнению, помогут облегчить Священному трибуналу его благородную миссию.

– У меня больше нет имен, ваша честь, – пробормотал Себастьян, не желая губить невинных людей только потому, что он не смог устоять перед тревогой.

– Тогда сосредоточимся на вас. Признайте свою вину.

Несмотря на лютый холод, Себастьян вспотел. Он пытался разобраться в этой галиматье, но был настолько измучен и растерян, что ничего не получалось.

– Повторяю, мы не совершили никаких проступков, достойных порицания в глазах закона.

– Признайтесь, и мы проявим милосердие, – невозмутимо увещевал дон Гаспар. – Если вы продолжите упорствовать в своем молчании, мы будем действовать в соответствии с Божьим правосудием.

– Божье правосудие? – не выдержал Себастьян. – Никакое правосудие не может опираться на отсутствие обвинений или данные наугад признания; тем более Божье.

– Успокойтесь, подозреваемый, и признайте свою вину, – потребовал дон Гаспар раздражающе ровным тоном.

– Подозреваемый в чем? И в чем я должен признаться?

– В проступках, которые отягощают вашу совесть.

– Меня отягощает только лишение законных прав. Я требую адвоката.

– Мы находимся на предварительном этапе судебного дознания, – снисходительно возразил дон Гаспар. – Юридическая помощь оказывается после вмешательства прокурора, чего еще не произошло. Итак, я настаиваю: исследуйте свою совесть и найдите на ней пятна.

– Сожалею, ваше преподобие. Я не понимаю, о каких пятнах вы говорите.

– Вы упорствуете в своем нежелании говорить правду?

– Наоборот. Я говорю исключительно правду и ничего, кроме нее.

– Хорошо, – сказал дон Гаспар. – Первое увещевание произведено. Напоминаю, что остается еще два. Если они окажутся столь же бесплодными, прокурор выдвинет обвинение, чего лучше избежать. Это начало тернистого пути для всех, в частности для вас. Трибунал желает избавить вас от еще больших бед, Себастьян. Воспользуйтесь милосердными увещеваниями и покопайтесь в своей душе. Qui quaerit invenit – кто ищет, тот обрящет.

Он взмахнул колокольчиком.

– Наденьте на него капюшон, уведите отсюда и приведите женщину, – приказал он альгвасилу.

* * *

Три недели, проведенные в грязной камере, подорвали силы прекрасной Маргариты. Белокурые волосы спутались, зрачки сверкали от страха, глубокие темные круги залегли вокруг глаз, на грязных щеках виднелись потеки высохших слез, а нежная улыбка превратилась в нервный оскал. Тело было не в лучшем состоянии: босые ступни объедены крысиными зубами, одежда изорвана, а некогда стройная фигура похожа на скелет.

Зловещая обстановка, открывшаяся ее глазам, до того напугала бедняжку, что она будто онемела, не сумев ни дать клятву говорить правду, ни назвать собственное имя, ни прочитать молитву Богородице, когда этого потребовали, – после чего инквизитор и комиссар обменялись красноречивыми взглядами.

– Вам известны причины вашего ареста? – спросил дон Гаспар.

– Нет, сеньор.

– Вы верите в Бога?

– Глубоко и искренне.

– Похоже, что нет. Вы не знаете простейших молитв.

– Простите меня, – всхлипнула Маргарита. – Я слишком измучена и растеряна. Память меня подвела.

– Истинная вера не в памяти, но в сердце, сеньора, она не ведает усталости или потрясений. То же и с молитвами: их не проговаривают, как на школьном уроке, они сами рвутся из уст. Если молитва прочувствована, она не требует напряжения ума. Будучи же неискренней, она не рождается сама, но произносится неестественно. Молитва, произнесенная в должном расположении духа, не требует усилий, нечистая же совесть душит ее, как волк овечку.

– Моя вера непритворна, сеньор, – возразила Маргарита: нападки инквизитора внезапно отрезвили ее. – Вера – неотъемлемая часть меня. Такой я была всю жизнь, такой буду и впредь. Моя неспособность говорить внятно происходит от крайней слабости, лишившей меня трезвости рассудка.

– Тогда почему ваши соседи считают уязвимой вашу христианскую веру, которой, как вы утверждаете, преисполнено все ваше естество? При этом они наблюдали за вами в привычной для вас обстановке, а вовсе не в тюрьме со всеми ее тяготами.

– Кто посмел оговорить меня? – пробормотала ошеломленная Маргарита.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Не могу представить, чтобы кто-нибудь возвел на меня подобную напраслину.

– А если это вовсе не напраслина?

– Это именно она, и те, кто связывают ее со мной, лгут.

– Нет дыма без огня, Маргарита.

– Напустить такой дым способно лишь очень черное сердце, а в моем окружении таких негодяев нет.

– Возможно, они не вокруг вас, а в глубинах вашей души, – подсказал дон Гаспар.

– Не знаю, как выглядят глубины моей души, сеньор, – заявила Маргарита, уловив намек. – Я лишь знаю, что моя душа любит Бога.

– И ваша вера не подвержена сомнениям?

– Ни в коей мере.

– Исследуйте свою совесть. Наверняка в ней не все так прозрачно.

– Вы имеете