Кровавый навет - Сандра Аса

единственный способ сохранить малышу жизнь. После месяца скудного и нерегулярного питания его пухлое тельце усохло, а крик, прежде громкий и настойчивый, отныне звучал так слабо, что его почти не было слышно.

Алонсо перепробовал все виды молока: коровье, ослиное, козье, овечье, свиное… но желудок мальчика принимал только материнское молоко, исторгая любое другое.

Маргарита уже давно добавляла в его рацион прочие продукты, и Алонсо давал ему кусочки хлеба, фрукты, овощи, картофель, жареные каштаны или мясо из пирожков, которое пережевывал, превращая в пюре. Он обнаружил, что салфетка, смоченная в горячем шоколаде, всегда идет на ура. Новое блюдо пришлось малышу по вкусу, и, стоило сладчайшему аромату коснуться его ноздрей, как он принимался радостно щебетать. Алонсо пробовал яйца и сыр, но и то и другое вызывало у Диего понос, однажды чуть не убивший его, так что пришлось отказаться от экспериментов и выбирать менее опасные кушанья.

Несмотря ни на что, в кошельке, украденном у погибшего гиганта, имелось дно, которое постепенно становилось видно все отчетливее, и количество еды сокращалось. Однажды монеты перестали наполнять счастливое вместилище, и Диего орал благим матом, умоляя дать ему пищу, которой либо недоставало, либо не было вовсе. Случалось так, что, роясь все утро в мусорных кучах или вылавливая отбросы из городских ручьев, Алонсо не находил даже жалкой хлебной корки.

Поскольку нужда ни с кем не церемонится, малыш в конце концов начал охотно поглощать любой твердый катышек или жидкость, которые касались его губ. Тем не менее он не забывал о материнском молоке и что ни день требовал свою порцию. Но рядом не было ни матери, ни молока. Он заливался горькими слезами, но затем на помощь приходил инстинкт самосохранения и, чтобы избавить Диего от голода, погружал его в сон.

Алонсо был в отчаянии. Глубокое забытье становилось все продолжительнее, и он не видел способа облегчить страдания младенца. В такие дни он вспоминал об Инклусе, но ни на мгновение не задумывался о ней всерьез. Скорее он умрет, чем совершит это гнусное деяние.

Он был так занят выживанием, что не обращал внимания на события в Граде. До него доносились новости о ритуальных убийствах, но он не знал, что народ обвиняет в них Кастро и, по слухам, инквизиция придерживается того же мнения.

После ареста родителей он несколько дней слонялся вокруг родного дома в надежде на возвращение Себастьяна и Маргариты. Но так и не решился приблизиться, видя, что вокруг бродят альгвасилы, и боясь, что крики Диего выдадут их обоих. Он по-прежнему надеялся, что родители вернутся, но наведывался к дому все реже и только в те часы, пока младенец спал.

В остальное время он отходил от Сеговийского моста только для того, чтобы размять ноги во время короткой прогулки или купить продукты у приезжих торговцев, не знавших его. Однажды утром он наткнулся на человека, который продавал водонепроницаемые ранцы из каучука. Этот материал получали из сока заморских растений: индейцы использовали каучук для изготовления непромокаемой обуви, одежды и посуды. Когда продавец погрузил несколько ранцев в ведро с водой и все они остались сухими, Алонсо, не колеблясь, выложил за один из них немалую часть своих скромных средств.

Он целыми днями думал о том, как надежнее спрятать папку, переданную ему Себастьяном, и наконец решение пришло само. В папке хранился какой-то документ, прочесть который он так и не удосужился; если положить ее в непромокаемый ранец, можно сберечь содержимое от ливней и мокрого снега. Гордый собой, Алонсо заключил сделку. Конечно, он потратил слишком много денег, а его запасы к тому времени истощились до крайности, но он успокаивал себя тем, что скоро недоразумение разрешится и он вернется домой, сохранив в безупречном состоянии то, что доверил ему отец.

Не сомневаясь, что сделал полезную покупку, он засунул папку в ранец, как следует затянул шнурки и повесил его спереди на плечи, привязав к груди ремнем. В таком виде документ не потеряется и не намокнет.

По завершении непродолжительных вылазок, порой успешных, порой не очень, он возвращался под мост, смирившись с тем, что там его встретит отчаянный и приводящий в отчаяние плач Диего. Малыш заливался криком, стоило ему открыть глаза, и не умолкал до тех пор, пока, измученный, снова их не закрывал.

Иногда Алонсо одолевала такая тоска, что он плакал вместе с братом. Он старался сдерживать слезы, потому что храбрецы встречают невзгоды стойко, а хнычут только слюнтяи. Однако его одолевало уныние. Маргарита умоляла сына сберечь Диего, он же, вместо того чтобы сдержать данное матери слово, кормил брата нежным воркованием, не приносившим утешения, или скверными объедками, которые не утоляли, а лишь разжигали голод.

Диего кричал до хрипоты, и Алонсо терял присутствие духа. Бесстрашный юноша, не привыкший отступать, спаситель обездоленных, который не пасовал перед трудностями и, споткнувшись, немедленно поднимался, герой, пусть пока не в реальности, но только в своих фантазиях, внезапно уподоблялся ребенку, вроде того, что медленно угасал у него на руках.

Его донкихотское бахвальство рушилось как карточный домик. Он погружался на дно и в полнейшем одиночестве, где его никто не мог осудить, позволял себе смешивать свои слезы со слезами Диего. Оба мальчика, большой и маленький, изливали душу в объятиях друг друга: так рождалась река скорби, которая день за днем наполняла печальную чашу. Эту реку подпитывало множество ключей. Бессилие, неприкаянность, беспомощность. Тщетное желание утолить голод и различить вдали хоть какой-нибудь свет; необходимость сопротивляться и желание отступить; страх, растерянность, уныние, боль, нараставшие с каждым днем. Вся их горестная жизнь, застывшая под ледяным небом, которое беспрестанно обрушивало на них стужу и снег. И само небытие, ибо их существование, заключавшееся в попытках противостоять настоящему и собрать осколки прошлого, грозило прерваться, став жертвой судьбы, которую Алонсо не мог постичь.

Диего плакал и терял силы, Алонсо не отставал от него, просыпаясь в слезах. С каждым днем было все сложнее сопротивляться тоске, что снедала его, когда брат, едва зашевелившись, призывал отнятую у него мать.

Но Алонсо не сдавался и, стиснув зубы, силился что-нибудь придумать, все исправить. Решение больше нельзя было откладывать; хотелось ему того или нет, Инклуса казалась единственным спасением. И все-таки он упорно отметал эту мысль. Он не мог так подло предать Маргариту, доверившую ему Диего, и, цепляясь за последнюю надежду, каждый вечер обещал ребенку на ухо:

– Потерпи, малыш. Завтра мама вернется, и ты сможешь как следует поесть.

Однажды дождливой ночью, когда раскаты грома и острая тревога не давали Алонсо сомкнуть глаз,