Кровавый навет - Сандра Аса

– Принимаю ваши извинения, – снисходительно ответил он привратнику. – Мое имя – Арту…

Он уже собирался назвать заготовленные заранее имя и титул, как вдруг заметил, как из дома вышел юноша лет восемнадцати, самое большее двадцати. Он был разодет в пух и прах: жемчужно-серые бархатные грегуэскос[47], ропилья такого же цвета, сапоги, отороченные куньим мехом, а сверху изысканные туфли с пряжками в форме розанов, защищавшие драгоценную обувь. Горностаевая накидка была застегнута на золотую брошь, надушенные перчатки благоухали амброй, светлые волосы выглядывали из-под бобровой шляпы, тулью которой обрамляла лента с ослепительно сверкавшими бриллиантами. Привратник и лакей немедленно изогнулись в поклоне; Алонсо вообразил, что перед ним Пелайо Валькарсель, и с любопытством воззрился на него.

Сначала юноша показался ему статным и удалым, но, когда Алонсо встретился с ним взглядом, по его спине пробежала дрожь. Ледяной сумрак небесно-голубых глаз настолько поразил его, что он невольно шагнул назад.

– Что делает это пугало в моих владениях, Конрадо? – обратился он к привратнику.

– Сеньор, я… – заикаясь, пролепетал тот.

– Мне необходимо видеть сеньора Пелайо Валькарселя, – вмешался Алонсо. – Вы и есть тот самый сеньор?

Услыхав имя дона Пелайо, молодой дворянин явно насторожился, и в его глазах мелькнула тревога. И то и другое от Алонсо не укрылось и равно его озадачило.

– Перед вами Энрике Валькарсель, – ответил юноша, пытаясь разглядеть его лицо. – С кем имею честь?

Алонсо смутился. Согласно завещанию, наследником становился Энрике Валькарсель. Если на это имя откликнулся красавчик с ледяными глазами, назвавший «моими владениями» дом дона Пелайо, где же он сам?

Решив это выяснить, он отказался от первоначального плана. Выдавая себя за графа, он хотел обмануть слугу, трепетавшего перед хозяином, а также хозяина, которого заинтересовало бы звучное имя, но отнюдь не хозяйского сына, у которого не было хозяина, внушавшего ему трепет, и который вряд ли бы поверил, что перед ним граф. Следовательно, требовалось прикинуться человеком из простонародья, который не имеет отношения к Энрике и в то же время как-то связан с доном Пелайо. А потом он утихомирит привратника, который наверняка почувствует себя одураченным, ибо поверил в историю о королевском шпионе.

– Я Хосе дель Посо Вьехо, приказчик Тобиаса Трухильо, – начал импровизировать он, не обращая внимания на яростный взгляд привратника. – Дон Пелайо заказал у нас хубон, и дон Тобиас отправил меня сверить мерки, указанные в наших записях.

– Как странно! Нас с отцом всегда обшивал Сальвадор де ла Деэса, один из лучших портных в Мадриде.

– Гильдия получила слишком много заказов, сеньор, – нашелся Алонсо, моля, чтобы Провидение его не выдало, поскольку ничего не смыслил в нитках и иголках. – Дон Сальвадор – друг моего хозяина, и, возможно, тот уступил ему заказ дона Пелайо.

– Мой отец умер, так что это уже не имеет значения, – заявил Энрике на удивление бесстрастным тоном.

Алонсо был ошеломлен. Так, значит, дон Пелайо отдал Богу душу? Но ведь он совсем недавно написал завещание!

– Умер? – пробормотал он. – Он… умер?

– Подхватил лихорадку во время Крещения Господня, – объяснил Энрике, вновь силясь разглядеть его лицо. – Но что случилось? Я замечаю волнение на вашем лице, которое вы так усердно скрываете под огромной шляпой.

Догадываясь, что наследник способен многое ему рассказать, Алонсо хотел добавить что-то еще, но так и не открыл рта. Этот тип внушал ему сильнейший страх, и интуиция приказывала хранить молчание, особенно насчет документа.

– Мрачный жнец никого не оставляет равнодушным, дон Энрике, – заметил он тоном человека суеверного, но не сентиментального. – Сочувствую вашему горю. Прячусь же я не от недостатка учтивости, но из благоразумия. Здоровье улетучивается через голову, а мне его недостает.

– Равно как и вежливости, – заметил Энрике, потом вскочил на коня и дал ему шпоры. – Ступайте прочь и считайте, что заказ отменен. С Богом.

Наконец он исчез, но привратник пришел в ярость, не дав Алонсо как следует переварить ужасную новость.

– Так, значит, достойные люди ходят по Граду в лохмотьях? Ах ты презренный враль! – прорычал он, поднимая жезл и забыв про обращение на «вы». – Убирайся отсюда, бесстыжий бродяга, или я проломлю тебе голову!

Алонсо бросился наутек и не сбавлял скорости до тех пор, пока не достиг площади Санто-Доминго. Удалившись на безопасное расстояние от разъяренного цербера, он направился к Сеговийскому мосту, закрутившись в водовороте собственных мыслей.

Его насторожило то, что между датой составления завещания и кончиной дона Пелайо прошло так мало времени. Конечно, тот мог заболеть и, предвидя фатальный исход, составить завещание. И все же его смерть казалась Алонсо подозрительной, равно как и поведение Энрике, похожее на что угодно, только не на скорбь сына, недавно утратившего отца. Стоило упомянуть о доне Пелайо, как в жутких глазах Энрике забрезжил страх, а об уходе отца он сообщил так небрежно, словно говорил о незнакомце. Ни больше ни меньше. Но речь шла об отце. Разве не должен он был выразить хотя бы легкое огорчение? Даже если между ними возникла рознь. Разумеется, в причинах недостатка не было. В завещании дон Пелайо признавал свое отцовство и завещал бастарду большое наследство. Если бы Энрике об этом знал, вряд ли он приветствовал бы существование сводного брата, как и раздел имущества.

Но что общего между семейными разногласиями Валькарселей и тем, что произошло с Кастро? Себастьян передал Алонсо завещание, как только услышал стук в дверь. Может быть, он связывал его с арестом? Уж не думал ли он, что этот документ доказывает его невиновность? Но применительно к какому преступлению? К ритуальным убийствам? И какую роль играют во всем этом Валькарсели? А его родители? В то же время, если Себастьян полагал, что завещание поможет все уладить, почему он приказал его спрятать? Разве не правильнее было бы показать его монахам?

Алонсо гневно пнул снежный занос, преграждавший ему путь, и разразился целым градом проклятий.

Он ничего не понимал. Или понимал? Одно не сходилось с другим… или он ошибался? В этой какофонии он интуитивно угадывал совершенную симфонию, которая лишь усугубляла его страдания, ибо в ней брезжил отголосок грядущей трагедии.

37

Сума Надежды

Погруженный в беспорядочные размышления, объятый мрачными предчувствиями, Алонсо наконец прибыл на улицу Сеговия.

Голодный, измученный и растерянный, он думал только о том, чтобы попросить помощи у дона Мартина. Может, хотя бы попытаться? Учитель без колебаний поддержит его. Эта мысль не раз приходила ему в голову, но он неизменно