Кровавый навет - Сандра Аса

либо плачет, либо лепечет, и кто-нибудь непременно о нем прознает, а на чужой роток не накинешь платок. Доминиканцы рыщут по всему Граду и, зная о вашем приятельстве с Кастро, наверняка следят за вами. А главное, младенцу нужно грудное молоко, хотя он уже и ест твердую пищу. Никакого другого молока он не выносит, а пытаясь раздобыть грудное, вы привлечете к себе чье-нибудь внимание. Я ценю вашу заботу, но не допущу, чтобы вас тоже упрятали в тюрьму.

– Меня мало волнует, что будет со мной. Но ты прав, младенцу рядом со мной небезопасно. Если монахи прознают, что он у меня, они отнимут его и больше уже не вернут. Пусть пока побудет в приюте, где никто не знает его имени, а когда все вернется на круги своя, мы его заберем. А теперь пойдем в дом. Подбросим угля в жаровню, я разогрею тебе суп, а ты расскажешь мне обо всех тонкостях этого запутанного дела.

– Вы слишком рискуете, дон Мартин. Что, если появится ваш сосед?

– Последние несколько недель я его почти не вижу. Его обольстила какая-то горничная из Алькасара, и он торчит у нее целыми днями. Бранись сколько влезет, но только в доме, умоляю тебя. Снаружи стужа и ветер, а я боюсь сквозняков.

– Хорошо. Посижу немного у вас. А потом уйду. Я и без того подвергаю вас большой опасности и сожалею об этом.

Алонсо устроился возле очага, съел две порции супа и готовился проглотить третью, попутно рассказывая ошеломленному дону Мартину о своих приключениях. Однако он не упомянул ни о Валькарселях, ни тем более о завещании дона Пелайо. Себастьян велел об этом молчать, и, пока не станет ясно, в чем суть дела, следует подчиняться. В завершение Алонсо показал учителю Суму Надежды и объявил, что на эти деньги наймет лиценциата Мельчора де Молину.

– Мельчора де Молину? – переспросил дон Мартин. – Да знаешь ли ты, кто он такой?

– Выдающийся крючкотвор.

– А также член Совета Палаты Кастилии, что не позволяет ему заниматься тяжбами.

– Как так – не позволяет ему заниматься тяжбами?! – воскликнул Алонсо. – Выходит, он откажется от моего поручения?

– Боюсь, что так. Членов Совета Палаты назначает сам король, среди них много законников: прокуроров, алькальдов, аудиторов, магистратов и прочих. Это маститые юристы, занимающие важные должности, но в судебных тяжбах они не участвуют.

– К кому же тогда обратиться? Без адвоката мне не обойтись.

– Возможно, твоим родителям он не нужен. Мы не знаем, в чем их обвиняют.

– Поверьте, очень нужен. По всей видимости, их обвиняют в ритуальных убийствах.

– Эту глупость сочинили балбесы из говорилен, и, хотя среди инквизиторов таких тоже немало, они все же посмышленее. Бьюсь об заклад, что арест связан с обращенными в христианство предками Себастьяна.

– Вы ошибаетесь, учитель. Только подумайте: ритуальные убийства взбаламутили весь Град, и власти бросились искать виновных. А когда схватили моих родителей, расследование тут же прекратилось – значит виновными считают их.

– Да нет же, Алонсильо! Слушай меня, уж я-то знаю, о чем говорю. Дело в еврейском происхождении твоего отца. Священная канцелярия неоднократно его преследовала. Но у него есть справка о чистоте крови. Она защищает его от подозрений в ереси, так что в конечном итоге его освободят.

– Но разве прежде его когда-нибудь арестовывали? А мою мать? Случалось ли так, что их заковывали в кандалы, облачали в капюшоны и избивали, как последних негодяев? Разве инквизиторы разоряли наш дом и контору? Бросали в тюрьму Лоренсо? Преследовали меня и моего брата? Случалось ли раньше что-нибудь подобное? Себастьян Кастро – преуспевающий нотариус, а Маргарита Карвахаль – дама с безупречной репутацией. Вы всерьез полагаете, что они стали бы так наказывать добропорядочных горожан из-за пустяка, против которого поможет простая бумажка?

– Это и вправду выглядит очень странно, и все же не стоит опережать события, делая вывод, что на них возлагают вину за ритуальные убийства, юноша. Ложь становится правдой, если хорошенько ее подкармливать, а я не дам ей ни крошки. Предпочитаю придерживаться здравого смысла и не слушать всякие сплетни. Кастро не совершили никакого преступления. Следовательно, рано или поздно их освободят.

– Я не брошу их на произвол этого «рано или поздно», учитель. Что, если их держат в зловонной камере? Что, если их жизнь висит на волоске? Им нужен адвокат, и я его найду.

– На защитника подозреваемого в ереси инквизиторы смотрят косо. По их мнению, отречение от Бога не имеет оправдания, а защита виновных в столь тяжком грехе подразумевает сообщничество. По этой причине лишь немногие юристы соглашаются тягаться со Священной канцелярией, ведь каждый рискует из защитника обвиняемого превратиться в обвиняемого, нуждающегося в защитнике. К тому же профессиональная этика запрещает им вмешиваться в сомнительные дела, и полагаю, что большинство из них сошлется на этот запрет, дабы уклониться от дознания. По их мнению, посягательство на католическую веру достойно порицания и таких преступников нужно карать, а не защищать.

– Вы хотите сказать, что ни один адвокат не придет на помощь моим родителям? – пробормотал Алонсо, побледнев.

– Возможно, я слишком мрачно смотрю на вещи, но я говорю неспроста. Таково положение дел, сынок.

– Вы заблуждаетесь, учитель. У кого-нибудь хватит мужества заставить монахов признать вину и прекратить это безобразие.

– Мне приходит на ум только один бесстрашный адвокат, который не боится бросать вызов всему братству Юстиниана и берется за гибельные дела, – вслух задумался дон Мартин, почесывая бороду. – Должно быть, он действительно талантлив: ему удалось добиться множества благоприятных для его клиентов решений.

– Как его зовут? – спросил Алонсо, тотчас оживившись.

– Бернардо Нуньес де Бельмонте по прозвищу Адвокат по невозможным делам. Но не обольщайся, это вовсе не почетный титул. Скорее это намек на то, что распутывание неразрешимых случаев влечет за собой бесчестье. К нему относятся с пренебрежением и даже с ненавистью.

– Где я могу его найти?

– Его кабинет находится на углу улиц Пресьядос и Ромпелансас.

– Я отправлюсь туда на рассвете.

– Не стоит поддаваться нетерпению, Алонсильо. Все только и говорят, что о сбежавшем сыне Кастро. Если ты предстанешь перед адвокатом и примешься выгораживать родителей, он мигом тебя раскусит. Я пойду сам. Такой мумии вряд ли дадут тринадцать весен.

– Я ни за что не позволю вам брать на себя такой риск: еще, чего доброго, отправитесь по стопам Лоренсо, – возразил Алонсо. – Я должен все исправить сам и не намерен об этом спорить. Кроме того, он меня не узнает. Я выгляжу старше, чем есть, и, к моему несчастью, на руках у меня больше нет младенца. Прикинусь