Кровавый навет - Сандра Аса

Изрыгая поток отборных ругательств в адрес бесстыжих доминиканцев, он повернулся к окну, опустился на колени, вынул камень из кладки и заглянул в открывшийся проем. Там среди каких-то бумаг по-прежнему лежала Сума Надежды. Не теряя времени, он схватил ее, положил в ранец, где хранилось письмо с завещанием, и вышел вон.

Спрятавшись в укрытии под Сеговийским мостом, он развязал суму и, увидев кучу монет, завернутых в неказистую ткань, издал восхищенный возглас. Он мигом ощутил прилив сил и благодарности. Насколько же прав был отец, утверждая, что деньги воскрешают надежду. Еще бы! Благодаря этим бессчетным монетам он воспрял духом.

38

Возвращение домой

Каждое утро в течение нескольких дней Алонсо отправлялся на Дворцовые плиты, пытаясь узнать имя самого авторитетного в Мадриде юриста. Как обнаружилось, все указывали на человека, который едва ли не превосходил самого Цицерона: лиценциата Мельчора де Молину. Придя к выводу, что он-то ему и нужен, Алонсо решил записаться на прием к законнику, объяснить суть дела и воспользоваться его услугами.

Показываясь на людях, Алонсо шел на огромный риск, но тем не менее не предавался унынию. С одной стороны, его высокий рост плохо сочетался с внешностью тринадцатилетнего подростка, о котором болтали в говорильнях, а с другой – с ним больше не было младенца, которого, по слухам, подросток держал на руках. Несмотря на несоответствия, услышав просьбу вызволить Кастро из тюрьмы, адвокат наверняка заподозрит, что перед ним тот самый сбежавший подросток, а потому Алонсо решил выдать себя за постороннего, желающего помочь семье несчастного в обмен на оказанную некогда услугу.

Самым большим препятствием была одежда. Сознавая, что он не может появиться в кабинете известного адвоката, одетый как Люцифер, Алонсо подумал, не стоит ли вложить сколько-то монет из Сумы Надежды в приличный костюм, но тут же отказался от этой затеи. Он догадывался, что расценки Мельчора де Молины непомерны и ему, скорее всего, понадобится вся сумма. Следовательно, придется найти способ выглядеть прилично, не трогая лишний раз Суму, и, поразмыслив, он придумал наилучший выход: пробраться в свой дом и забрать воскресный костюм. Алонсо не очень-то надеялся на благополучный исход, поскольку дом, скорее всего, опустошили так же, как контору, и все-таки это был единственный шанс, а значит, выбирать не приходилось.

Ранним утром, петляя по многочисленным поворотам Зеркальной улицы, он прибыл к месту назначения. Сначала он вздохнул с облегчением – часовых видно не было, – но скоро с тоской увидел то же послание, красовавшееся на двери: «Имущество опечатано по распоряжению властей. Проход запрещен под страхом тюремного заключения». Подавив желание разорвать проклятую бумажку, он направился к задам дома, пролез через дырку в стене, сквозь которую они с Диего сбежали в ночь ареста, пересек внутренний двор и проник в кухню.

В доме царил полумрак, а тишина была настолько плотной, что звенело в ушах. Пытаясь справиться с тоской при виде запустения, Алонсо зажег фонарь.

Вещи действительно вынесли, но кое-что осталось. Мебель, еда и напитки исчезли, зато он заметил несколько кастрюль, сковородок, мисок и тарелок. Одни разлетелись вдребезги, и их осколки валялись на полу, другие беспорядочно громоздились на полках. В укромном уголке он заметил кусок хлеба и с жадностью набросился на него. Слишком твердый для зубов, он годился лишь на то, чтобы сосать его до размягчения, и Алонсо на мгновение замер, наслаждаясь вкусом. Он был так голоден, что любая пища казалась ему верхом блаженства.

Изобилие предметов на кухне вселило в него надежду на успех всего предприятия. Однако она угасла, как только он ступил в гостиную, ту самую, где они сидели за последним семейным ужином, когда раздался стук в дверь. Комнату полностью опустошили. Налетчики пощадили лишь два скомканных одеяла, валявшихся в углу; под ними Алонсо разглядел то, что вызвало у него грустную улыбку: его шахматы. Он взял их и, поглаживая грубую деревянную доску и облупившиеся черно-белые клетки, подумал, что, скорее всего, шахматы не вызвали интереса у грабителей из-за своего неприглядного вида.

Прижимая к себе доску и держа в руке светильник, он поднялся на верхний этаж, где также встретил запустение. Ковры и гобелены исчезли. Кабинет Себастьяна разорили полностью, как и спальню Маргариты, где возвышался помост для приближенных: некогда кокетливая и нарядная комната теперь представляла собой полуразрушенный склеп. Не сохранилось даже перил: их отломали и сорвали с опор. Сундуки, кровать, матрасы, туалетный столик, картины, молельня… вынесли все подчистую. Кроме одной подушки: по какой-то неведомой причине ее не взяли. Маргарита предпочитала ее всем остальным, даже более изысканным, и с удовольствием подкладывала под голову. Именно она уцелела после грабежа, учиненного инквизиторами. Сиротка, лишившаяся хозяйки и ставшая свидетельницей погрома, но при этом совсем не поврежденная. Она покоилась посреди комнаты, как островок на ровной глади моря, там, где раньше стояла кровать его матери. Ровно в том месте, где она спала.

Алонсо поднял подушку, зарылся в нее лицом, жадно вдыхая материнский запах, и долго стоял, согреваемый ароматом, по которому так стосковался. Ему не хотелось поднимать голову и покидать это вместилище чудесных мгновений. Но он знал, что в борьбе с тоской по прошлому непременно проиграет. Он боялся, что не сможет ее преодолеть. Ослабеет. Сдастся. А он не имел на это права. Он вернулся, чтобы привести себя в должный вид, а не для того, чтобы предаваться бесполезным стенаниям и ставить под удар свое самообладание, и без того шаткое.

Набравшись решимости, он оторвался от подушки и посмотрел на четыре стены, которые некогда были средоточием жизни, а теперь казались мертвыми и невзрачными. И тогда случилось то, чего он боялся: горе захлестнуло его, и по щекам покатились слезы глубочайшего отчаяния.

Он не узнавал в этих руинах свой дом. Всего три месяца назад он жил здесь, окруженный семейным уютом, беззаботный, полный надежд. Но внезапно солнце погасло, тени высосали тепло домашнего очага и аромат шоколада, он лишился крова и изнемогал от холода. Отныне он был заперт в кромешной ночи без единого проблеска света, пристанищем ему служила арка моста, а шоколад, который вчера казался чем-то заурядным, после знакомства с благотворительной похлебкой стал сладчайшим нектаром, что напоял собой мгновения, которые, возможно, навсегда остались в прошлом.

Вне себя от горя, он упал на колени, снова уткнулся лицом в подушку и дал волю слезам. Он раскачивался взад и вперед, со всех сторон окруженный рухнувшим миром, за осколки которого он судорожно цеплялся,