Кровавый навет - Сандра Аса

но они проскальзывали между его пальцами. И тогда он заткнул уши. Мужчина, который решительно завладевал его существом, не желал слушать всхлипывания испуганного подростка, все еще в нем обитавшего; беспомощного ребенка, окруженного призраками и призывавшего мать, чтобы та их прогнала; сына, который по-прежнему нуждался в ней, в ее ободряющих словах, ее силе, ее объятиях, ее мужестве, ее ласках и ее нежности. А еще он не желал слышать гулкое эхо своих рыданий в гнетущей пустоте. Эта мерная, бесстрастная мелодия сверлила мозг, смеялась над его хрупкой отвагой, обостряла все страхи. А еще она напоминала о пророчестве Хуана де ла Калье. Тот советовал Алонсо радоваться сегодняшнему лету: не ровен час, завтра наступит зима. Так оно и случилось. Наступила зима, и она была беспощадной. Январь ранил душу, а с его неба ежедневно лились потоки одиночества.

Ему стоило большого труда оттолкнуть от себя разрушительное ничто, которое сдавливало его снаружи и разрывало изнутри. Он уцепился за робкую искорку стоицизма и благодаря ей сумел встать на ноги, высморкать нос, вытереть глаза, выпрямиться и поднять голову. Искорка едва теплилась, но не гасла. Она мерцала гораздо ярче, чем его надежда, которая тлела в суме с деньгами внутри водонепроницаемого ранца, пристегнутого к груди.

Он собрал всю свою волю в кулак: ему предстояло вновь глотнуть горя, войдя в свою комнату. Он направился к двери с замершим сердцем, боясь обнаружить то же, что и везде. И не ошибся. Его встретили осколки счастливых времен и очередное разоренное помещение. Дрожа от гнева и печали, он уже собрался уходить, как вдруг заметил в одном из углов ворох тряпья. Он осмотрел его при свете светильника и, не обнаружив воскресного костюма, выбрал самую приличную одежду.

Он даже не обрадовался, обнаружив наконец то, что рассчитывал отыскать. Оцепенение при виде последствий бесстыдного грабежа исключало малейшие проблески восторга. Вытерев слезы, он сложил свои пожитки вместе с шахматами и подушкой Маргариты в старую рубаху и завязал ее рукав, который превратился в ручку. Затем, снедаемый тревогой, пустился в обратный путь: вернулся во двор, выбрался на улицу и, оказавшись под открытым небом, побрел куда глаза глядят. Тем не менее он шагал не совсем бесцельно: инстинкт, привычка, меланхолия, а может, все они сразу привели его к единственной обители утешения: школе дона Мартина.

Хотя благоразумие советовало ему убраться подальше и не доставлять старику хлопот, после посещения родного дома, превращенного в логово Полифема, он пребывал в таком смятении, что последовал доводам рассудка лишь отчасти. Поразмыслив над тем, как уберечь хозяина и обрести приют в его доме, он принял соломоново решение: если лошадь чиновника стоит в конюшне, значит тот вернулся с работы, и тогда он, Алонсо, уберется восвояси. Если же ее нет, значит нет и хозяина, можно спрятаться в конюшне и передохнуть. Он не сомкнет глаз всю ночь и исчезнет с первыми лучами зари. Таким образом он сможет насладиться успокоительной близостью дона Мартина, однако старику не придется заботиться о его ночлеге с риском для жизни.

Довольный своим здравомыслием, Алонсо перескочил через забор, приземлился в загоне и вошел в конюшню. Увидев, что лошадь дона Мартина стоит в одиночестве, он улыбнулся. К несчастью, та тоже обрадовалась нечаянной встрече, хотя и по-своему: едва узнав юношу, она разразилась заливистым ржанием.

Алонсо поспешил похлопать лошадь по крупу и погладить по голове, чтобы успокоить. Затем он навострил уши, убедился в том, что радушный прием остался без последствий, и лишь тогда забился в угол.

Успокоенный близостью учителя, он закутался в плащ, нахлобучил шляпу и, придерживая рукой тюк, в котором, помимо одежды, подушки и шахмат, хранилось множество драгоценных воспоминаний, принялся вызывать их по очереди в своем воображении и перебирать во всех подробностях, дабы отразить натиск Морфея. Однако план провалился: воспоминания обступили его так тесно, что в конце концов усыпили. Уловка, призванная отгонять сон, не сработала, и, как оказалось, ошибкой было рассчитывать, что лошадиное ржание останется без ответа: сон у дона Мартина был неглубоким, и вскоре он проснулся. Любопытство и, возможно, некое предчувствие побудили его встать с кровати, взять фонарь и выйти из дома.

Вглядевшись во тьму и заметив рядом со своей лошадью какой-то темный силуэт, он взмолился Богу, дабы обнаружить того, кого он надеялся найти. Приподняв шляпу лежащего, он убедился, что молитва сотворила чудо: из-под полей головного убора выбивались знакомые и любимые им растрепанные локоны – целый лес волос.

– Алонсильо, сынок, ты ли это? – прошептал старый учитель, коснувшись его плеча.

Юноша мигом проснулся, одним прыжком поднялся на ноги и выхватил нож.

– Не тревожься, мальчик, – успокоил его дон Мартин, попятился и примирительно поднял руку. – Это я. Твой учитель.

– Дон Мартин! – смущенно воскликнул Алонсо и тут же убрал нож. – Простите меня! Я думал уйти до того, как вы заметите мое присутствие. Я не хотел навлекать на вас неприятности, но я скучал по вам и решил, что ваша близость меня утешит.

– Что за глупости! Обними меня, мой дорогой мальчик! Тысяча чертей, как же я о тебе беспокоился. Пресвятая Дева! Где ты взял эту одежду? Ты похож на левиафана!

Алонсо сжал хрупкое тело старика и, не в силах больше сдерживаться, разрыдался.

– В канун Рождества инквизиция арестовала моих родителей: монахи надели на них кандалы и увели. Отец заставил меня бежать с Диего, а потом я узнал, что нас тоже преследуют. С тех пор я прячусь.

– А Диего? – спросил дон Мартин, оглядываясь по сторонам.

– Я старался как мог, – всхлипнул Алонсо. – Клянусь, я перепробовал все, но так и не научился утолять его голод. Он сделался легким, как пушинка, его громкий плач становился все тише, а последние несколько дней он даже не хныкал. Он умирал у меня на руках, учитель. Он умирал, а я не мог облегчить его страдания. Пришлось положиться на кормилиц Инклусы: я оставил его в барабане. Я не мог позаботиться о нем и бросил его. Бросил своего младшего брата в проклятом приюте!

– Не казни себя, сынок. Ты вовсе не бросил его. По-моему, ты, наоборот, избавил его от преждевременного путешествия в рай.

– А может, отправил прямиком туда. Мама мне этого не простит. И я тоже никогда себя не прощу.

– Маргарита гордилась бы твоей отвагой, Алонсильо. И учти, я могу позаботиться о Диего, покуда беда не отступится от вас.

– Это очень опасно, дон Мартин. – Алонсо покачал головой, вытирая слезы. – Кто только не заходит в вашу школу: ученики, родители, хозяин помещения. Ребенок не умеет молчать, он