Кровавый навет - Сандра Аса

33

Увещевания

Как и опасался комиссар, после неудачного ареста Лоренсо, наделавшего много шума и отнюдь не способствовавшего сохранению тайны следствия, по городу поползли слухи, а дон Гаспар устроил ему очередную взбучку.

Теперь перед комиссаром стояла новая задача: перевезти Себастьяна и Маргариту в Аточский монастырь для увещевания. Поскольку все прочее ему явно не удалось, это поручение надлежало выполнить с хирургической точностью.

Более всего его беспокоила улица Аточа, по которой пролегал путь в монастырь. Она не была такой разгульной, как Франкос, однако не слишком от нее отставала. В дневные часы люди двигались по ней пешком, верхом и в повозках, а с наступлением темноты тамошние заведения будоражили всю округу.

Стремясь избежать очередного выговора, комиссар намеревался тронуться в путь в пять утра, недолгий промежуток между луной и рассветом, когда народу было меньше. Составляя маршрут, он решил обойти наиболее оживленный участок Аточи по гораздо менее суетной улице Санта-Исабель. В районе Общей больницы они повернут налево и окажутся на аллее, ведущей к монастырю.

На этот раз его усилия увенчались успехом. В то январское утро вокруг не было ни души, и инквизиционный кортеж добрался, никем не замеченный, до монастыря Богоматери Аточской, когда колокола пробили семь.

Двухчасовой путь стал для Себастьяна и Маргариты, запертых в паланкинах, настоящим испытанием. Капюшон надежно отгораживал их от внешнего мира, скованные за спиной руки не давали удерживать равновесие и тем самым избежать дорожной тряски, которая терзала их онемевшие члены.

Наконец они прибыли к месту назначения. Трое альгвасилов провели их к задним дверям главного здания, и вскоре они, спустившись по узкой лестнице, оказались в подвале. Затем они прошли через несколько коридоров в квадратный зал, холодный и пустой. Один из охранников остался сторожить Маргариту, остальные же проводили Себастьяна в соседнее помещение. Там с него сняли капюшон.

Ослепленный внезапным светом, пленник зажмурился. Когда же он снова открыл глаза и огляделся, то в ужасе сотрясся. Он находился в каменном гроте с земляным полом и низким сводчатым потолком, на стенах были закреплены факелы, в углах стояли зеленые свечи. Помимо факелов и свечей, других источников тепла в камере не было, и Себастьян почувствовал такой холод, что на мгновение забыл про страх.

Большое, устрашающее распятие, стоявшее посреди камеры, свидетельствовало о том, что здесь не творят милосердие во славу Господа, а карают от его имени. Прямо под ним помещался узкий, длинный стол, покрытый пурпурной бархатной скатертью, на которой располагались папки с протоколами, песочные часы, бронзовый колокольчик, чернильницы и перья. По углам стояла пара золотых канделябров, а между ними возвышалось еще одно распятие, серебряное – не такое большое, как первое, но не менее устрашающее.

На скамейке за столом сидел в ожидании дон Гаспар. В руках он держал свиток, проницательные темные глаза сверлили Себастьяна. По правую руку от него, сидя на майоркской банкетке, обитой малиновым дамастом, комиссар бормотал литании, перебирая зерна четок и прикрыв веки. Справа сидел тайный писец, затачивая перо.

Изучив мрачное помещение и наводившую страх клерикальную триаду, Себастьян опустил глаза и осмотрел себя. Ни в сумерках подземелья, ни в паланкине с капюшоном на голове он этого сделать не мог, и теперь его дух пошатнулся. Шелковые чулки были грязными, хубон изорвался, ропилья превратилась в лохмотья, от кальсон исходил тошнотворный запах: надзиратель приковал Себастьяна к стене, а длина цепи не позволяла ему пользоваться уборной.

Звон колокольчика возвестил о том, что заседание началось.

Альгвасил придвинул к Себастьяну Библию и приказал положить на нее правую руку.

– Клянетесь ли вы перед Богом, Господом нашим, что будете говорить чистую правду и отвечать на заданные вам вопросы, не опуская подробностей и не давая ложных показаний? – спросил дон Гаспар. – Отвечайте, заключенный: «Клянусь».

– Клянусь, – пробормотал Себастьян.

Альгвасил усадил его на деревянный табурет, а затем покинул зал.

– Процедура увещевания объявляется открытой, – объявил дон Гаспар. – В соответствии с кодексом Священного трибунала подозреваемый трижды прослушает увещевания, дающие ему право сознаться и раскаяться. Первое увещевание. Писец, приготовьтесь записывать.

– Я готов, ваше преподобие, – отозвался тот, обмакивая перо в чернильницу.

– Назовите свое имя, – потребовал дон Гаспар.

– Себастьян Кастро.

– Какую веру вы исповедуете?

– Христианскую.

– Были ли среди ваших предков новообращенные?

– Я не ведаю и не исповедую догматы, отличные от католических, – уклончиво ответил Себастьян, не в силах стереть румянец, заливший ему лицо.

– Я спрашиваю не об этом. Отвечайте на вопрос. Были ли среди ваших предков новообращенные?

В наступившей тишине Себастьян молча попросил у Бога прощения. Он только что поклялся на Библии, а теперь готов был солгать, ни за что не желая признаваться в мошенничестве со справкой о чистоте крови и подвергать опасности тех, кто помогал ее получить.

– Нет, ваше преподобие.

– Ходят слухи, что ваше происхождение нечисто.

– Это вымысел.

– Так-так… – скептически пробормотал дон Гаспар. – Прочтите наизусть «Отче наш».

Пытаясь сдержать дрожь в голосе, Себастьян произнес молитву.

– Вам известны причины вашего ареста?

– Нет, ваше преподобие.

– Есть ли у вас какие-либо предположения?

– Нет, ваше преподобие.

– Священная канцелярия не задерживает без причин. Вы избавите себя от множества неприятностей, если чистосердечно признаетесь во всем и избавите нас от дополнительных процедур.

– Откройте мне, чем я согрешил, и я с удовольствием выскажу все, что вы сочтете уместным.

– Вы человек, сведущий в законах, Себастьян, и не можете не знать, что на этой стадии разбирательства регламент запрещает нам приводить обвинения. Прокурор зачитает их в обвинительном заключении, и требовать нарушения протокола не в ваших интересах. Не торопитесь, признайтесь в злодеяниях, которые отягощают вашу совесть.

Себастьян колебался. Какие злодеяния имеются в виду? Он догадывался, что говорильни полны слухов о его связи с ритуальными убийствами, но инквизиторы не настолько наивны, чтобы верить подобной чепухе. Однако, начав оправдываться, он лишь ухудшит свое положение. Так в чем же его обвиняют? Неужто они узнали, что он подделывает справки о чистоте крови? Он надеялся, что это не так, поскольку готов был умереть, лишь бы не причинять вреда таким добрым людям, как дон Мартин. В любом случае ему не хотелось касаться этой темы: если он ошибается и речь идет о чем-то другом, он раскроет тайну, которая никому не известна.

В конце концов он решил вести себя благоразумно и не говорить ничего, пока не выяснит, в чем его обвиняют.

– Никакое злодеяние, достойное этой бессмыслицы, не отягощает ни мою совесть, ни совесть моей жены.

– Вы догадываетесь, о