Когда мой папа надевает шляпу - Анна Михайловна Вербовская

– Почему всё время? Только когда парад какой… или там демонстрация. Они с трибуны махали рукой народу.

– Зачем?

– Ну чтобы народ знал, как они его любят.

– И что? Сталин тебе рукой помахал?

Ха-ха-ха! Так я и поверила!

– Ну… – Папа скромно опускает глаза. – Меня он, небось, и не разглядел… мне тогда лет семь-восемь было…

Папа надолго умолкает. Вспоминает, наверное: Мавзолей, трибуну, товарища Сталина. Может быть, даже жалеет, что тот его не разглядел. А может, наоборот, радуется…

– В тот день мы во дворе мяч гоняли, – выходит из задумчивости папа. – Я, Лёвка, братья Моховы, Гоша. И тут вдруг с проспекта шум, музыка, в рупор кричат…

– Что кричат?

– Не помню. Наверное, «да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!». Тогда ж как раз седьмое ноября было. Демонстрация трудящихся.

– Ну и?

– Ну и Лёвка говорит: айда на демонстрацию! Он самый смелый из нас был. У него ж отец полковник.

– Настоящий?

– Да уж не игрушечный.

– И что? Вы пошли?

– Я, конечно, сперва боялся. У меня ж мать о-го-го! Чуть что – сразу голову отрывала!

Папа почёсывает свой затылок, а я думаю: это ж надо! голова-то у папы как у Змея Горыныча! каждый раз отрастала заново! интересно, сколько раз бабушка на неё покушалась?

– Тут Лёвка и говорит: не дрейфь, мы одним глазком! Туда – и сразу обратно! Ну все и рванули: Лёвка, за ним Гоша, братья Моховы.

– А ты? Ты что, остался?

Папа стучит себя пальцем по лбу.

– Соображаешь? Если бы я во дворе остался, как бы я его увидел?

– Кого?

– Ну Сталина же, господи!

Папа смотрит на меня с сомнением: рассказывать или не тратить попусту время…

– А как же ты… тебе же мать голову…

– А-а-а…

Папа решительно машет рукой. Мол, семь бед один ответ. Была, мол, не была. Наверное, он и тогда так же махнул рукой и побежал вслед за всеми.

И они выскочили на проспект. А там… люди идут, целая толпа, у всех цветы, флаги, огромные портреты вождей.

– Куда вы, пацаны? – спросил строгий дядька в сером плаще и шляпе, он шёл с самого краю. – Сюда нельзя. Здесь рабочая колонна.

– Да брось ты! – вступился за ребят дяденька помоложе, весёлый и румяный. – А они, по-твоему, кто? Буржуи, что ли? Давай, пацаны, к нам!

И они пристроились к этим самым дяденькам-рабочим. И папа, и Лёвка, и Гоша. И даже братья Моховы, двоечники и хулиганы. И папе кто-то сунул в руку флажок. А Лёвке с Гошей – воздушные шары, красный и голубой. А у Моховых оказались бумажные гвоздики на длинных проволочных стебельках. Они всю дорогу фехтовали ими, как рапирами.

И так они все шли, шли, шли… и папе это даже немного надоело. И вообще он начинал уже волноваться и переживать за свою голову и думал, не повернуть ли потихоньку домой.

Но все ребята шагали рядом и дружно пели вместе со всеми весёлые песни: «вставай, проклятьем заклеймённый», и «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», и много чего ещё. И папе было как-то неудобно удирать и даже немножко неловко. И он всё выжидал подходящий момент. Но момент не наступал. А потом и вовсе их вынесло к Александровскому саду, развернуло, повлекло к Историческому музею, сжало с боков, вытолкнуло на Красную площадь.

– Ух ты! – сказал Витька Мохов.

И папа с ним вполне согласился. Он, конечно, всё это и раньше видел: Мавзолей, Спасскую башню, собор Василия Блаженного. Но чтобы столько народу… и флаги… и портреты везде…

А на трибуне… о! Вся трибуна Мавзолея была сплошь уставлена дяденьками – теми самыми, с портретов. А в самой середине – он. Седые усы, военная фуражка, китель. Правая рука согнута и поднята в приветствии кверху. Папа его сразу узнал. И все узнали тоже.

– Ура товарищу Сталину! – закричали вокруг папы.

И папа закричал тоже. И Лёвка закричал, и Гоша, и даже хулиганы братья Моховы. Но тут колонна пошла быстрее. И они пошли быстрее. Почти побежали. Только Лёвка всё оглядывался – хотел получше Сталина рассмотреть…

– А потом он умер.

Папа говорит это так неожиданно, что я вздрагиваю.

– Кто умер?! Лёвка?!

– Да ты что? – удивляется папа. – Лёвка ж к нам в прошлую субботу забегал, забыла?

– А кто?

– Ну товарищ Сталин же! Вождь народов! Как раз следующей весной, пятого марта. Взял и помер, когда никто от него не ожидал.

– Ты расстроился?

– А то! Меня из-за него из школы исключили.

– Из-за Сталина?!!

– Тогда по всей стране траур был… – вспоминает папа. – Народ скорбе-е-ел…

Папа хватается за щёку и покачивает головой, как будто у него разболелся зуб.

– Во всех школах линейки объявили. Траурные. Вот и у нас тоже. Учеников построили буквой П. Значит, вот так два ряда, напротив друг друга, и ещё один ряд вот так, перпендикулярно. Поняла?

Я ничего не поняла, но согласно киваю, чтобы он не ругался и продолжал рассказывать.

– Ну вот… – продолжает папа. – Учителя речи говорят. «Спасибо товарищу Сталину…», «тяжёлые времена», «непоправимая утрата» и всё такое. Многие плачут. Слёзы утирают платками. Сморкаются.

– А ты?

– А я ничего. Стою, внимательно слушаю. А как раз напротив меня стоял Витька Мохов. Дурак дураком, а мину состроил такую, как будто только что родную бабушку похоронил. Брови домиком, глаза к потолку закатил, рот скособочил. И вздыхает, громко так – каждый раз, как Евдокия Ивановна говорит «спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство». И так мне вдруг смешно стало…

Папа прыскает в кулак, словно этот самый Мохов стоит тут сейчас перед нами, и грустит, и вздыхает, и корчит свои скорбные рожи.

– Ну я держался… держался… и ка-а-ак засмеюсь! ка-а-ак захохочу во весь голос! Над Моховым, конечно, не над Сталиным.

– И что? – испугалась я задним числом за папу.

– Кутерьма поднялась! Ужас! Учителя глаза выпучили! Ребята, наоборот, опустили, вниз смотрят, ботинки свои разглядывают… тоже, наверное, рассмеяться боялись… А Евдокия Ивановна как заорёт, будто ей в живот нож воткнули: «А-а-а!!! Как ты посмел?! В тот день, когда вся страна… всё прогрессивное человечество… скорбит в едином порыве!» И вся покраснела как варёный рак. Только кончик носа у неё стал белый-белый. И причёска на голове растрепалась, как метла. И от этого мне ещё смешнее стало. И я согнулся пополам и стал стонать от смеха. А Евдокия Ивановна подумала, что я раскаялся и плачу. А когда увидела, что я, вместо того чтобы плакать, ещё больше смеюсь… В общем, сорвал я тогда траурную линейку и меня исключили из школы.

– Насовсем?

– Не… всего-то на неделю… тогда это самое страшное наказание было.

Везёт