Когда мой папа надевает шляпу - Анна Михайловна Вербовская

– Вон, смотри, пчёлы, – сказал в тот день Федька, поварихи Николаевны сын, и показал на стену сарая.

Стена была вся обветренная и ободранная, с остатками небесно-голубой краски, еле видной из-под гудящего и шевелящегося чёрного облака.

– Что это? – испугался папа, он вообще тогда был пугливый, потому что будешь тут пугливый, если тебе всего-то четыре с половиной года от роду.

– Ну пчёлы же, говорю! – сказал Федька, он был года на три старше папы и ничего на свете не боялся. – Слышь, гудят?

– Слышу, – согласился папа.

Гул и правда стоял невообразимый. Как на аэродроме. Хотя про аэродром папа в то время ничего не знал. Он и пчёл-то до этого ни разу не видел.

– А знаешь, что у них внутри? – спросил папу Федька.

– Кишки? Лёгкие? Сердце?

Как раз накануне папа очень сильно болел. То ли ветрянка у него была, то ли пневмония, то ли коклюш.

– Дыши, – говорил седой усталый доктор в ветхом белом халате. – Не дыши.

И папа дышал, потом не дышал, потом хихикал и уворачивался от доктора – это когда тот прижимал к его груди холодную металлическую трубку и прикладывал к ней своё старое волосатое ухо.

– Тихо! – сердился доктор. – Я должен послушать твои лёгкие!

– Лёгкие? – смеялся папа. – У меня нет!

– А где ж они?

– Потерялись!

– Глупости! – ещё больше сердился доктор и ловил папу сильными цепкими руками.

А чтобы папе интереснее было лечиться, объяснял ему про лёгкие, и селезёнку, и почки и зачем это всё в организме нужно.

– Почки я люблю, – кивал головой Федька, когда папа в меру своего разумения пересказывал ему сюжет докторовых рассказов и для наглядности тыкал пальцем в свою грудь и впалый голый живот. – Особенно с луком и сметаной. И ещё печёнку…

– Печёнку я тоже… – соглашался папа. – Она кровь очищает, мне Иван Федотыч рассказывал.

– Иван Федотыч?

Федька ещё ни разу в жизни серьёзно не болел, поэтому ни про какого Ивана Федотыча не знал и даже в глаза его никогда не видел.

– Ну этот… – объяснил папа. – В халате. А у пчёл тоже есть кровь?

– Какая кровь?! – Федька рассердился и постучал себя кулаком по лбу. – Каждый дурак знает, что у пчёл вместо крови мёд!

– Мёд?! – обрадовался папа.

Про мёд он что-то слышал – Иван Федотыч тогда ещё говорил, что надо бы где-то достать. Знал папа и про то, что мёд делают трудолюбивые пчёлы. Это тоже рассказал доктор. Но вот о том, что этот самый мёд у них вместо крови…

– А ты как думал? – усмехнулся Федька. – Хочешь, попробуем? Бесплатно!

Вот тогда они и стали хватать этих чёрных гуделок, в изобилии облепивших старый сарай, и каждую разрывать на две половинки.

– Вкусно! – закатывал глаза Федька, облизывая вытекающий из половины гуделки белый сок.

– Сладко! – вторил ему папа, причмокивая и цокая от удовольствия языком.

Это потом уже на горизонте появилась повариха Николаевна и надавала Федьке подзатыльников. Потому что гуделки эти оказались вовсе никакие и не пчёлы, а самые обыкновенные мухи, чуть ли даже не навозные…

– Фу-у-у… – морщусь я, слушая очередной папин сюжет про его голодное босоногое детство. – Гадость какая! Слушай, пап… может, ты и правда того… дурачок? Муху от пчелы отличить не мог.

– Мне лет-то тогда было… – обижается папа. – Откуда я мог знать, что пчёл, оказывается, на Колыме не бывает.

То, что мой папа родился на Колыме, знают все. И родственники. И сослуживцы. И знакомые. И знакомые знакомых. И малознакомые совсем незнакомых. Папа этим фактом очень гордится. Ну тем, что он родился так далеко, на краю света. Мало кому это удаётся. А вот у моего папы очень даже неплохо получилось.

– Приезжайте к нам, на Колыму, – жмёт всем руки папа, знакомясь или, допустим, провожая гостей.

И все смеются этой старой, до дыр затёртой шутке. Хотя папа, как в пять лет с этой самой Колымы уехал, так больше ни разу там не появлялся.

– Вот бы хоть одним глазком… хоть разочек взглянуть… тогда и помирать не жалко.

– Зачем? – удивляюсь я.

Билеты до этой Колымы стоят о-го-го. Да и помирать папе вообще-то рановато.

– Ничего-то ты не понимаешь, – вздыхает папа и включает телевизор.

А там комедия. Мы с мамой её очень любим.

– Приезжайте к нам, на Колыму, – приглашает актёра Миронова здоровенный мордатый дядька в костюме и галстуке.

– Нет уж, лучше вы к нам, – отвечает дядьке Миронов, поперхнувшись и весь побелев от ужаса.

В этом месте мы с мамой всегда очень смеёмся.

А папа не смеётся. Папа смотрит на нас укоризненно и говорит:

– Что смешного? Прекрасные, между прочим, места. Воздух. Речка. Романтика!

– Это для тебя романтика, – замечает мама. – Потому что ты тогда ничего не соображал… а вот если бы тебя туда, как всех, сослали…

Раньше, когда я была маленькая, я вообще не понимала, о чём они говорят. Сослали… как декабриста, что ли? Или этого… Меншикова… ну который в Третьяковке, в Берёзове.

– Фи! Какой из меня декабрист? – присвистывал папа. – И уж тем более Меншиков. Я просто там взял и родился. А сослали туда моего отца. Ещё до моего рождения.

В этом месте папа обычно начинал свой долгий и не очень понятный рассказ. Про тридцатые годы. Стройки века. Врагов народа. Поначалу-то я думала, что и дед мой из этих… из врагов…

– Да какой из него враг! Так, молодой был, стихи писал.

Всё-таки как Пушкин! Не папа, так дедушка! Вот в кого у меня эта тяга… этот зуд сочинять, марать бумагу…

– Да какой из него Пушкин! Так, баловался, стихоплётство всякое. Ну и однажды что-то не то он наплёл. То есть не про то… или не про того… в общем, загремел по политической… Арестовали его, судили. Тройка судила. Собрались три человека, сказали: ты ещё молодой, тебе пять лет. И вот – Колыма. А там моя будущая мама. Твоя бабушка.

Уж кто-кто, а бабушка точно могла бы сойти за врага народа. Такая она у нас воинственная и решительная. Если что – сразу поварёшкой по башке.

– Не… – смеётся папа. – Бабушку вообще туда не ссылали. Она сама туда поехала. По собственной инициативе. Она вообще-то бухгалтером была.

Папа так часто рассказывает эту историю, что я знаю её почти наизусть. Но до сих пор не перестаю удивляться: как? моя бабушка? простым бухгалтером? нет, если бы министром бухгалтерии… или, там, директором каким… это я понимаю… но бухгалтером… бабушка…

– Тогда движение такое было – «Девушки на Дальний Восток».