Когда мой папа надевает шляпу - Анна Михайловна Вербовская

Я подняла руку выше. Ещё выше. И ещё. Потом отвела её назад. Очень далеко назад, дальше некуда. Прищурила левый глаз, как будто целилась из пушки.

Пли!!! Я выбросила руку вперёд. Резко, как учил папа.

Бам!!! Мяч смачно влетел в цель.

Ай!!! Папа схватился за лоб.

– С ума сошла?! Спятила?! Хорошо, не в глаз!

Я, конечно, не специально. Просто так получилось… не умею я метать, и всё тут. И теперь уже вряд ли когда-нибудь научусь.

Папа после этого случая сразу как-то потерял интерес к нашим спортивным занятиям. Понял, наверное, что никакого олимпионика из меня не выйдет. Мы перестали ходить на стадион метать мяч. И бассейн я как-то постепенно забросила. Папе было всё равно.

Зато теперь он занимается со мной астрономией. Водит в планетарий. Изучает карту звёздного неба. Кажется, когда-то давно он мечтал стать космонавтом. А папины мечты – они же реализуются, конечно, в детях. То есть во мне…

Варись, варись, варенье

Мой папа как хомяк. Очень любит делать запасы и всякие на зиму заготовки.

– Пора квасить капусту! – объявляет он, почувствовав приближение холодов и поводя от нетерпения носом. – И слив хорошо бы закупить для варенья…

– Какое варенье?! – хватается за голову мама. – В нашей малогабаритной… где его хранить?!

– Было бы варенье, – мечтательно похлопывает себя по животу папа. – А уж где его хранить…

И вот на днях опять запахло осенью. С дуба упал первый жёлудь. В канцелярском магазине выстроилась очередь за линейками и карандашами. Колхозный рынок запестрел многоцветьем мушмулы, кизила, баклажанов.

Как раз с того самого рынка, что на соседней улице, сразу за кинотеатром, папа и притащил с утра целый ящик брусники.

– Куда нам столько?! – ужаснулась мама.

– Всего-то килограммов десять, – успокоил её папа.

Мама успокаиваться не захотела, а напротив, вся покрылась розовыми, как эта самая брусника, пятнами.

– Ск-к-колько?

– Ничего… не пропадёт. В морозилке заморозим. Компот сварим. Варенье…

Мама только махнула рукой и с горя ушла в парикмахерскую – делать маникюр и причёску.

– Так бы и сказала, что не умеет, – закрыл за ней дверь папа. – Велика беда! Сами сварим.

– А мы умеем?

– А чего тут уметь! Тащи кастрюлю.

– Большую?

– Огромную!

Только все огромные и мало-мальски большие кастрюли оказались заняты маминым борщом и ещё гуляшом и клубничным компотом.

– Наварят всякой ерунды! – хлопал крышками папа. – Перепортят всю посуду!

– Может, в этом? – Я откопала в глубине буфета эмалированный ковш, весь разукрашенный маленькими голубыми незабудками, и протянула его папе.

– В этом только манную кашу варить.

– А как же…

– Сдаётся мне… – папа задумчиво почесал в голове, – где-то когда-то… был у нас такой горшок… или таз… или ведро… ну зелёное такое… большое…

– Зелёное ведро?

– А может, синее. Или не синее. Или не ведро… В общем, в нём ещё при царе Горохе бельё кипятили.

Помню-помню. Я, когда была маленькая, застала немного те времена: огромный бак на плите, клубы пара по всей кухне и длинная, добела отмытая палка, которой бабушка энергично мешала в этом баке, будто колдунья-ворожея на Лысой горе.

– Пусть будет бак, – согласился папа. – Главное, чтоб побольше.

Бак действительно оказался огромный – ростом почти с меня, грязно-болотного цвета, проржавевший с одного бока, и тяжёлый, как бегемот. После долгих поисков мы обнаружили его в кладовке – под грудой старых газет и пальто. Папа смахнул с него пыль и с кряхтением водрузил на плиту.

– Ну с чего начнём?

– Ты же знаешь!

– Я это… – папа потупился и принялся застенчиво ковырять пальцем клеёнку на кухонном столе, – того… забыл…

– А может, в маминой книжке написано… ну этой… кулинарной?

– Нет!!! – Для папы это был принципиальный момент. – Варенье – это тебе не книжный червяк! Варенье – это, братец, творчество!

И тут мой папа начал творить…

О! Что это было за творчество! Настоящее волшебство! Мистерия! Священнодейство!

Папа носился вокруг плиты. Разжигал огонь. Размахивал руками, как шаман. И при этом орал во всё горло:

– Варись, варись, варенье!

– Какое варенье? Он же ещё пустой!

– Кто пустой? – удивился папа.

– Бак пустой.

– Сейчас будет полный, – заверил меня папа и решительно, как полководец, рубанул рукой воздух. – Сахар!

– Что сахар?

– Тащи!!!

Я послушно залезла на табуретку, достала с верхней полки пачку сахарного песку.

– Ещё! – вскричал папа, театральным жестом опустошив над баком бумажный пакет.

Я подала ещё одну.

– Мало! – завопил папа. – Только-только дно покрылось!

– А сколько надо-то?

– Не знаю!!! – Папа уже орал как сумасшедший, раскидывая вокруг себя пустые пакеты. – Чем больше, тем лучше!

Я взлетала к потолку, выгребала из буфета мамины запасы.

– Ещё! – кричал вошедший в раж папа. – Ещё!

Вскоре весь сахарный песок закончился. Пришлось опорожнить две картонные коробки кускового сахара-рафинада. Потом в бездонное нутро бака полетело содержимое фарфоровой сахарницы. Потом – остатки засахаренного липового мёда и пол-литровая банка прошлогоднего сливового варенья. В довершение мы разорвали все маленькие пакетики с сахаром, оставшиеся у нас после поездки к тёте Розе на скором поезде «Москва – Таганрог».

– Всё? – спросил папа, когда я вытрясла над баком последние крупинки.

– Всё!

– Воды!

Я подумала, что папу замучила жажда – такой он был весь красный и взмыленный, и налила ему из чайника в стакан.

Только папа воду пить не стал, а выплеснул весь стакан прямо в сахар.

– Я вспомнил! – пояснил он свои действия. – Сначала надо сварить сироп.

Правда, никакого сиропа у него не получилось, потому что сахар сразу впитал в себя воду, как песок в пустыне Сахара, и остался при этом совершенно сухим.

– Ещё! – заорал папа, и тут я сразу догадалась, что это он про воду.

Слава богу, с водой таких проблем, как с сахаром, не было. В кране её как в Ниагарском водопаде. И мы лили, лили её в бак – чашками, стаканами, эмалированным ковшом, разрисованным маленькими голубыми незабудками.

Сахар начал постепенно намокать, разбухать, растворяться. Вскоре у нас на плите клокотало и пузырилось полбака отменного, серо-лилового (цвета прошлогоднего сливового варенья) сиропа.

Папа суетился вокруг этого сиропа, размахивал руками и завывал потусторонним голосом с необъяснимой угрозой:

– Ты вари-и-и-и-ись… вари-и-и-и-ись…

Папины пальцы делали какие-то непонятные замысловатые пассы. Лохмотья съехавшего набок фартука развевались, словно мантия. Папа был похож то ли на спятившего фокусника, то ли на выжившего из ума облысевшего мага.

– Пора! – вдруг громко и весело вскричал папа и дёрнул меня за нос.

– Что пора?! – ещё громче и веселее заорала я и попыталась дёрнуть его за ухо.

Но промахнулась и