Когда мой папа надевает шляпу - Анна Михайловна Вербовская

Я же терпеть не могу суп! Никакой! Ни уху, ни рассольник, ни кислые щи, ни уж тем более молочный со сливочным маслом, вермишелью и пенками. Разве что иногда тёти-Розин борщ с пампушками… и то в основном пампушки, без борща.

– Ну и что? – сказал бы на это папа. – Я тоже с пенками не люблю. Так кто ж тебя заставляет?

В том-то и дело, папа! В том-то и дело, что не заставляют…

…суп я не ем, я же не какая-нибудь собака, чтобы есть что попало. И поэтому всегда остаюсь без компота. Потому что компот наливают…

Пара-папам!!! Барабанная дробь! Сальто-мортале! Смертельный номер!

…компот наливают в стаканы из-под минеральной воды. Получается, чтобы получить компот, надо опустошить стакан, то есть эту минеральную воду всю выпить. А поскольку я не ем суп и у меня нет пустой тарелки, мне некуда минеральную воду вылить, и компот наливать тоже некуда. Вот мне и не наливают. Ни капельки. Вообще…

– Ну вылила бы воду в окно, – посоветовал бы мне папа. – Или… ну в крайнем случае в цветочный горшок…

Ха! Выльешь её, как же! Вожатая Аллочка – настоящая людоедка – стоит руки за спину, прямо между окном и мной. Следит, чтобы я воду мимо неё не выплеснула или не опрокинула в цветочный горшок. Тем более что цветочных горшков здесь вообще нет. Ни одного. Наверное, специально не заводят, чтобы в них ничего не выливали.

…А от компота я бы как раз не отказалась. Выпила бы его за милую душу. Я очень страдаю здесь без компота. Скучаю по нему. Особенно по маминому клубничному. Хотя и из сухофруктов бы сошёл, тоже ничего. И по вам, мамочка и папочка, я тоже очень скучаю. Даже больше, чем по компоту. Честное слово. Очень скучаю. Как собака. Помнишь, папа, мы с тобой читали “Белый Бим Чёрное ухо”. Так вот, знай: я скучаю по тебе и маме, как тот Бим по своему хозяину. Только ухо у меня не чёрное, а обычное, как у всех. И другое ухо тоже. Потому что людоедка… то есть вожатая Алла всё время заставляет нас уши мыть. И зубы чистить заставляет. И обливаться холодной водой. Про воду я вам уже писала, и про минеральную, и про холодную. Нас обливают ею, как бродячих собак. Вожатая Аллочка вообще любит издеваться над нами. Ей бы не в пионерском лагере работать, а в гестапо. Или вообще на живодёрне…

Я представляю вожатую Аллочку на живодёрне. Как она стоит там, засучив рукава, и живо так всех дёргает, дёргает, дёргает… мурашки бегут по моему телу, заползают под волосы, щекочут затылок.

– Хватит мечтать, писатель! – подаёт с соседней кровати голос Петрова. – Скоро полдник! Говорили, сегодня ватрушки будут…

Ей бы только ватрушки жрать, ничего больше в жизни не интересует. Отстань ты, Петрова, со своими ватрушками.

Я закрываюсь от Петровой одеялом и пишу дальше. Уже три листа исписала. Но мне ещё много надо написать. Например, про смотр строя и песни, где у меня всё время чесалось под коленкой (наверное, чесотку подхватила, что же здесь ещё можно подхватить). Про конкурс бальных танцев, куда меня не взяли, потому что я всё время сплю и танцевать совсем не умею. Про плохую погоду, дождь, ветер, холодную воду в реке и жуткую жару днём, когда мы идём на обед и я из-за этой жары всё время потею.

– Дописывай скорей, сейчас купаться пойдём, – пристаёт ко мне вожатая Аллочка.

Что им от меня всё время надо? Особенно Аллочке. То разобраться на тумбочке, то застелить постель, то вообще – дежурить по комнате, ишь чего выдумала, живодёрка. Дёргает и дёргает. А у меня ещё столько не написано!

Про мальчишек, которые показывают язык и не хотят допивать за меня минеральную воду. Про Петрову, которая храпит… хотя про Петрову я, кажется, уже писала. Но она так часто храпит, что я могу писать про неё бесконечно. И ещё она не поделилась со мной конфетами, которые ей родители прислали из дома. Я, конечно, тоже с ней не поделилась. И не собираюсь. Потому что это мои конфеты, и любимые мятные пряники, и круглые душистые апельсины. Они пахнут мамой и папой. А я по ним так скучаю… Беру апельсин, втягиваю носом его запах – и как будто разговариваю с папой, и мама поёт мне колыбельные песни, и… Кажется, я сейчас опять заплачу…

…От этой собачьей жизни никакого спасения нет. Поэтому я здесь всё время плачу. Я рыдаю, как паровоз. И на зарядке рыдаю, и на завтраке, и перед сном, и во сне…

Я, конечно, не уверена, что во сне я рыдаю, как паровоз. Потому что во сне я сплю и не знаю толком, что со мной в это время происходит. Может, я вообще храплю во сне, как Петрова? Вряд ли, конечно. Потому что как Петрова может храпеть только сама Петрова. Ну и ещё носорог в зоопарке.

…Дорогие, любимые мои мамочка и папочка! Заберите меня поскорее отсюда! Спасите меня от этой собачьей жизни! Я всё что хотите делать для вас буду – хоть полы мыть, хоть телевизор не смотреть целыми днями. Я же ваша родная, дорогая, единственная дочка! А если я превращусь в собаку? И у меня вырастет хвост? Вы же не хотите, чтобы у вас была хвостатая дочка? Или хотите? Надеюсь всё-таки, что не хотите. Тогда заберите меня, пожалуйста, поскорее домой. Потому что я всё-таки пока ещё человек, а не собака».

Я аккуратно выдрала исписанные листы из тетрадки. Сложила их пополам, потом ещё раз пополам. Покопалась в тумбочке, нашла в куче фантиков и огрызков замызганный, помятый конверт. У меня их много было, этих конвертов: я к отдыху в лагере основательно подготовилась. Вложила в конверт своё письмо. Облизала как следует край. Запечатала. Постучала сверху кулаком, чтоб не отклеилось. Написала на конверте адрес – я его наизусть знала, даже индекс. И побежала к почтовому ящику. Он у самых ворот висел, сразу за главным корпусом…

– Эй ты! Вставай! Вставай, тебе говорят!

Я не сразу поняла, что происходит. Был тихий час. В тихий час я всегда сплю, накрывшись с головой одеялом. А тут кто-то это одеяло с меня стаскивал и тряс за бока как грушу.

– Вставай, спящая царевна!

Я лягнулась ногой и села в кровати.

– Ой! – вскрикнула Петрова, схватившись за живот. –