Когда мой папа надевает шляпу - Анна Михайловна Вербовская

Когда папа уезжал – на рыбалку или, к примеру, в командировку, – я открывала шкаф и нюхала его рубашки, галстуки, старую дырявую шляпу.

Только сейчас, в лагере, ничего папиного у меня с собой не было. И я глотала слёзы под одеялом, нюхала мамин платок, вспоминала папу, засыпала…

– Спящая царевна! – дразнили меня.

– Хорошая, между прочим, сказка! – сказал бы на это папа. – «Спящая царевна»! Помнишь, мы с тобой читали? И кстати, если ты царевна, значит, я, наверное, царь?!

И напялил бы на голову эмалированный ковш, как корону. А вместо мантии завернулся бы в мамину любимую атласную скатерть.

– Ну как?! Царь я аль не царь?!

Он всегда меня смешит, если мне вдруг становится грустно.

А здесь мне было так грустно… и некому было меня рассмешить… и в тихий час я открывала тетрадку, доставала из тумбочки обгрызенную шариковую ручку и писала домой длинные-длинные письма.

«Здравствуйте, дорогие мои мамочка и папочка, – писала я в тетрадке ровным почерком отличницы. – Как вы поживаете? Лично я поживаю очень плохо. Отвратительно поживаю. У меня здесь жизнь, как у собаки. Собачья жизнь. Даже хуже. Гораздо хуже, чем собаке, мне здесь живётся. У собаки хотя бы есть собственная будка. А у меня не только будки, даже комнаты своей нет. Двенадцать человек в одной палате. И Петрова храпит, как носорог…

Почему я написала «как носорог»? Не знаю… Я вообще никогда не слышала, как они храпят, эти носороги. Может, они не храпят вовсе? Но отчего-то мне казалось, что Петрова храпит именно как носорог. Такой у неё был храп… носорожий.

…А утром будят своими хриплыми песнями, не дают поспать. И, как собак, всех гонят на зарядку. Даже хуже, чем собак. Потому что собак вообще на зарядку не гоняют. Где вы видели, чтобы собаки делали зарядку? И никто не заставляет их бегать по стадиону в майке и трусах…

Я представляю себе нашего дворового Барбоса в спортивных трусах и белой майке с эмблемой общества «Динамо». Он бежит вокруг школьной спортивной площадки и бодро машет мне шерстяной волосатой лапой. Мне даже становится немного смешно. Но смеяться сейчас нельзя. Не до смеха сейчас. И отвлекаться нельзя ни в коем случае. Не тот сейчас случай, чтоб на всяких Барбосов отвлекаться.

…Потом нас ведут чистить зубы и обливаться холодной водой. Про зубы я ещё согласна, помню, доктор Пирогова говорила. Но зачем холодной водой??? Почему холодной??? Если бы тёплой, я бы поняла. Хотя и тёплой совершенно необязательно. Любая собака обиделась бы, если её вдруг облить водой. Или тем более помоями…

Про помои – это я, конечно, загнула. Никто нас помоями, как ни странно, здесь не обливает. Но ведь могли бы… потому что жизнь здесь собачья… собственно говоря, про это я сейчас и пишу.

…а потом, после того как нас обольют помоями…

Нет, это уже перебор. Искажение правды жизни. Мама с папой могут мне просто не поверить. А если поверят, у них случится дифтерит. Или инфаркт. Или микард. Или как там это у них, у взрослых, называется? Я зачёркиваю слово «помоями» и пишу поверх него «водой».

…после того как нас обольют водой, мы идём в столовую. Строем идём, маршируем, как солдаты. Никто, кроме солдат, не марширует и не ходит строем. Даже собаки. И кошки не ходят строем. И самые занюханные ёжики, морские свинки и хомяки. А мы ходим. Значит, мы хуже, гораздо хуже собак и хомяков вместе взятых…

Тут я задумываюсь, чешу себя за ухом, нервно грызу кончик ручки. А правда, что будет, если взять вместе собаку и хомяка? Наверное, ничего хорошего. Собаку мне, правда, так и не купили… а хомяков в моей жизни было просто завались: штук семь или восемь. Не сразу, конечно, по очереди. И ещё однажды у нас был кот Фердинанд. Этот Фердинанд хомяков ненавидел. Он вообще никого не любил. В первую очередь папу. Но с хомяками ему справляться было легче. И вот однажды Фердинанд бросился на клетку, где беззаботный хомяк крутил своё пластмассовое колесо; свалил её одним ударом и сожрал бедное животное, вылетевшее в распахнувшуюся дверцу. Даже косточек не оставил. Кстати, насчёт еды… чуть не забыла…

…Кормят нас здесь ужасно. Отвратительно кормят. Как бездомных собак. Какую-то собачью еду дают нам на завтрак. В манной каше пенки. И в пшённой каше пенки. И в овсяной пенки. И в геркулесовой. Хотя овсяная каша вроде и есть геркулесовая. Всё равно. Везде сплошные пенки. И в молоке пенки. И в какао. А какао я вообще пить не могу. Мамочка и папочка, вы же знаете, как меня тошнит от какао. Как собаку меня от какао тошнит, честное слово…

Тут я вспоминаю мамины сырники, которые она часто готовит нам с папой на завтрак, – с поджаристой корочкой сверху, нежные, чуть жидковатые внутри. Мама ещё всё время запихивает в них то изюм, то оранжевую курагу. А я сижу и выковыриваю.

– Что ты всё ковыряешься? – возмущается мама.

– Ну ты же знаешь, – говорю. – Я изюм терпеть не могу. Меня от него как-то это… подташнивает.

Но сейчас я и от маминых сырников не отказалась бы. Пусть даже с изюмом, пусть политые сверху кислой жирной сметаной. Я бы съела и не поморщилась. Потому что это мамины сырники, родные, а не какая-то там столовская каша с пенками… фу-у-у…

…А перед обедом…

О! Наконец-то я подошла к самому главному… душераздирающему… кульминации своего письма! Пам-парапам!!! Музыка!!! Крещендо!!! Туш!!!! Гасите свет!!!

…перед обедом нам всем наливают минеральную воду, прямо в стакан. Папочка, ты когда-нибудь пил минеральную воду? Это такая гадость! Горькая и солёная. Я один раз язык в стакан с этой водой опустила. Фу! Хуже, чем какао! Хотя что может быть хуже какао?! Но эта их минеральная вода гораздо хуже, честное слово! Даже Шарик эту дрянь не пьёт…

Шарик этот облезлый вечно около кухни хвостом вертит и кости грызёт. Вот мы с Петровой на нём и проверили. Так сказать, поставили эксперимент. Шарик от минеральной воды так чихал, что у него чуть хвост не отвалился. А хвост у него и до этого на честном слове держался: старый у нас Шарик, что с него возьмёшь.

…И я, конечно, тоже не пью, хоть я и не Шарик. И никто не пьёт, дураков нет. Только все такие умные, выливают эту воду в тарелку из-под супа, когда его съедят. А я…