Когда мой папа надевает шляпу - Анна Михайловна Вербовская

– Что стоишь?! – прикрикнул он на меня. – Помогай!

И я вслед за папой нырнула с головой в ящик. Маленькие твёрдые ягоды приятно щекотали ладони, скользили между пальцами, падали на пол. Мы зачерпывали их прямо руками, кидали в бак, и опять зачерпывали, и опять кидали, и ещё, и ещё, и ещё. Ягоды подпрыгивали, взлетали к потолку, барабанили по стенкам бака, плите, нашим головам. Вскоре вся кухня, как в цирке, закружилась в розовом праздничном водовороте. Брусника была везде: в сиропе, на полках буфета, у нас за шиворотом, под ногами.

– Ещё! – кричал папа. – Ещё!!!

И мы кидали… кидали… кидали…

Вскоре ящик почти опустел, а бак, напротив, наполнился до краёв, едва ли не с горкой.

– Сейчас всё вывалится, – испугалась я.

– Не вывалится, – со знанием дела сказал папа. – Как только закипит, осядет.

– А если не осядет?

– Тогда мы её…

Папа схватил крышку от бака и собрался было придавить ею наше варенье. Но вдруг как будто что-то вспомнил, задумался на минуту и, отбросив крышку, рванул к буфету. Лицо у него было такое… такое искательное у него было лицо… Я даже слегка испугалась – за себя, буфет, брусничное варенье, ну и за самого папу немного.

– Что? Что ты ищешь?

Папа рылся на полке с видом гончей, напавшей на след долгожданной дичи. Он шуршал пакетами, звенел банками, расшвыривал в стороны пачки муки и гречки и рычал себе под нос какие-то проклятия.

– Вот! – в конце концов объявил он, вынырнув из тёмного нутра буфета. – Вот что нам нужно!

Из его победно вскинутого к потолку кулака торчали какие-то смятые пакетики, сушёные корни сельдерея и сморщенные, перекрученные винтом апельсиновые корки.

– Цедра, – произнёс непонятное слово папа, – корица, ванилин… в общем, без этого варенье не варенье.

Широким жестом сеятеля папа вывалил в бак весь свой богатый улов: и содержимое подозрительных пакетиков, и корки, и даже корни сельдерея. Только этого ему почему-то показалось мало. По папиному разумению выходило, что варенье не может считаться вареньем ещё и без сухой гвоздики, молотого чёрного перца и какого-то непонятного жёлтого порошка.

– Для остроты! – пояснил папа и вдобавок подкинул в бак два лавровых листа, маленький красный стручок и веточку зелёной петрушки.

Хотя лично я всегда считала, что перец и лавровый лист добавляют только в борщ…

…Газ на плите шипел и вспыхивал голубыми огоньками. Варенье тихо ворчало, вздыхало и нежно похрюкивало. Мы с папой сидели, подперев подбородки руками, и мечтали…

– Варенье зимой хорошо… с чаем…

– Да! Брусничное с чаем – самое оно!

– А если хлеб намазать маслом, а сверху брусничным вареньем…

– Брусничное к мясу хорошо… и к рыбе тоже…

– Можно и без масла, просто с хлебом. Не обязательно с белым. С бородинским тоже ничего…

– Можно ещё в пироги… начинка…

– …полное блюдце наложить, а потом всё вылизать… до самого дна…

– С колбасой очень вкусно…

– …и чаем запивать, прихлёбывать…

– Гости придут… а ты им к носу трёхлитровую банку… за-а-апа-а-ах!

А-а-ах-х-х!!! Варенье ахнуло, сдвинуло крышку набок и с любопытством выглянуло через край.

– Прям как в сказке, – сказал папа, покосившись на приподнявшуюся над баком крышку.

– Не в сказке, а в рассказе, – поправила я, – писателя Носова.

– Носов – это про Незнайку! – засмеялся папа. – А то была сказка!

– Не сказка, а рассказ! Называется… называется…

У-у-ух-х-х!!! Похоже, варенью надоело подслушивать, и оно решительно подключилось к нашему спору.

– Ну как, как называется? Не знаешь! Потому что это сказка… про это… как его…

О-о-ох-х-х!!! Варенье распалялось всё больше. Оно уже не просто пыхтело и пузырилось, а бесцеремонно поплёвывало вокруг себя и яростно рвалось на свободу.

– «Мишкина каша»! – вспомнила я. – У них там мама уехала, и они сами себе кашу варили. Так вот, эта каша…

– Она вытекла из горшочка, потекла на пол, на крыльцо, на улицу, – подхватил папа. – Потому что ей сказали: раз, два, три, горшочек, вари. Точно! «Горшочек каши»! Вот как она называлась, эта сказка.

– Только у нас не каша, а варенье.

– У нас варенье… Варенье!!!

Э-э-эх-х-х!!! Варенье поднатужилось, спихнуло с себя крышку и густо потекло по стенкам бака. Папа подпрыгнул чуть ли не до потолка и кинулся к плите.

– Убегает!!! Лови его!!! Держи!!!

Я схватила половник, папа – эмалированный ковш, и мы отважно ринулись в неравный бой.

– Заходи слева! – командовал папа. – Цепляй его! Не дай улизнуть!

Сам он выставил свой ковш на пути варенья на манер щита, пытаясь задержать и развернуть вспять стремительный поток.

Мы подхватывали вытекающую массу и запихивали её обратно в бак. Бак равнодушно выплёвывал всё обратно. Мы подхватывали, он выплёвывал. В одночасье перед нами образовался вулкан, извергающий раскалённую лаву. Варенье густо лилось через край по стенкам, на плиту, капало с плиты на пол…

– Что-то… пошло… не так, – вытирая со лба пот, пропыхтел папа. – Как там… в сказке? Какая-то присказка… Раз, два, три, горшочек, не вари!

Никакого результата.

– Эй ты! Не вари!!!

Варенье продолжало выливаться, совершенно игнорируя папины присказки и волшебные заклинания.

– Раз, два, три, горшочек, не вари! – заорала я во весь голос, подставляя под струю варенья первое попавшееся блюдце.

Блюдце наполнилось моментально, и я схватила с полки глубокую тарелку. После тарелки я стала подставлять чашки, салатники, стаканы. К этому моменту папа уже успел оценить размер бедствия и практически смирился с нашей полной капитуляцией. Для начала он наполнил вареньем эмалированный ковш, которым только что грозил баку, как Илья Муромец своей булавой. Потом выгреб из буфета все стеклянные банки.

Вскоре весь кухонный стол, и подоконник, и стулья с табуретками были заставлены разнокалиберной посудой, до краёв наполненной душистой, липкой, лиловато-бордовой субстанцией.

– Горшочек, миленький, – уговаривала я разбушевавшееся варево, – не вари, пожалуйста. Раз, два, три! Три, два, раз!

Но наш горшочек варил, варил, варил… варенье текло, как из бездонной прорвы, готовое утопить в себе всё, что попадётся на пути: меня, папу, наш дом, город, Вселенную.

– Последняя кружка! – объявил папа, заглянув в опустевший буфет.

Дз-з-зынь!!! Звонок в дверь вогнал нас в ступор. Папа замер с последней кружкой в руке.

– Ма-а-а-ма-а-а!!!

Но, к счастью, это оказалась не мама, а всего лишь соседка Иванова. Спасение пришло откуда не ждали.

– Сметанки не одолжите? – поинтересовалась Иванова, протягивая расписную керамическую крынку. – Вот грибочки жарю…

Она всегда у нас что-то одалживала: то соль с уксусом, то вязальные спицы, то дрожжи для теста.

– Ура! – крикнул папа, выхватил у Ивановой крынку и