Степные миражи - Семен Данилович Пасько

у старика накопилось великое множество. Похоже, мир совсем с ума сошел, не поймешь, чего завтра ждать, а что произойдет сегодня. Ворсонофий ждал — гости сами догадаются удовлетворить его вполне естественное любопытство. Не дождавшись, спросил:

— Вот что, ребята, вы все-таки не поленитесь и расскажите, куда Россия идет и как оно дальше будет?

Роман кивнул головой на Алешу:

— Это по его части.

Беседа была долгой, откровенной, многое из рассуждений Алексея Кудряшова не понравилось Ворсонофию, а кое-что и просто испугало. Если тот давний разговор с сыном, в день его приезда на каникулы, в этой же комнате, за этим же столом только насторожил старика, то теперь никаких сомнений не оставалось: и Алексей, и его Ромка обеими руками за революцию, но не эту, что лишь отстранила царя от престола, а за какую-то совсем другую. Ворсонофий не сомневался, что сбил с панталыку Ромку вот этот белобрысый прапорщик — Алексей Кудряшов. Привыкший говорить всем и каждому то, что он думает, Ворсонофий и сейчас не отступился от этого правила, сказал, словно наотмашь ударил:

— Не хотелось мне… Не думалось, что у моего сына такой недобрый друг будет.

Роман и Алексей растерянно-удивленно переглянулись, но спорить не стали. Старик встал и вышел.

Алексей уехал. Роман, обидевшись на отца, тоже ушел из дому. Некоторое время жил у знакомого казаха в Глухом ауле, потом перебрался в Андроновку. Сняв у вдовы Тихонихи комнату, он поставил в ней верстак и стал чинить дверцы, ведра, тазы, замки. Здесь, в Андроновке, и застала Романа Октябрьская революция. А друг его, Алексей Кудряшов, в это время томился в Челябинском госпитале. Пошли комиссия за комиссией. Причина такой «заботы» о выздоравливающих офицерах заключалась в том, что где-то в глубокой тайне зрел, как гнойный нарыв, эсеро-меньшевистский и монархический мятеж. Буржуазия, бежавшее с запада золотопогонное офицерство хотели знать точно, какими они располагали силами. Учитывался каждый человек.

Перспектива быть мобилизованным в белую армию испугала Алексея.

«Чтобы я, потомственный рабочий, член партии Ленина, и сражался за всю эту белую нечисть? Нет, этому не бывать никогда!» — сказал себе Алексей, накинул на плечи китель с погонами прапорщика, пошел к главному врачу госпиталя, попросил отпустить его в Марамоновку — узнать, почему задержался его друг прапорщик Роман Слюсарев. Тот разрешил. То ли старый эскулап втайне сочувствовал большевикам и позволял офицерам расползаться по городам и весям, то ли он просто растерялся перед бурными и оглушающими событиями. Все рушилось на глазах. Традиции, дисциплина, освященные веками порядки.

Кудряшов поехал, конечно, не в Марамоновку, а в Андроновку, к Роману, с которым все это время поддерживал переписку. Здесь-то и начали два друга сколачивать партизанский отряд «Степной мираж». Вначале не все их понимали: зачем? Война кончилась… Но когда по городам, поселкам, большим степным селам стали возникать, как поганки после слепого дождя, всякого рода союзы, объединения, общества эсеро-меньшевистского, монархического, анархистского толка и все они, сражаясь между собой, дружно препятствовали отправке хлеба голодающим Петрограду и Москве и также согласно орали, что большевики — узурпаторы, стало всем ясно: предстоит долгая борьба. Когда адмирал Колчак объявил себя верховным правителем и главнокомандующим всеми вооруженными силами России, отряд Романа и Кудряшова выступил в поход по степным селам и затерявшимся в степи аулам.

Направляясь на восток, отряд очутился километрах в двенадцати от Андроновки. Роман решил навестить своего самого надежного информатора, о существовании которого знали только двое: он и Алексей. Не повезло. Напоролись на врагов, потеряли четырех самых лучших разведчиков. Особенно переживал Роман смерть Коли.

Вот и хата Тихонихи. Роман останавливается перед сенными дверями, теми самыми, что если из них пойти направо, то попадешь в их с Алексеем комнату, а налево… Там сейчас великое горе.

— Что будем говорить ей?

— Ничего не надо говорить, — отзывается Алексей. — Отдадим, что захватили с собой из продуктов, посидим, помолчим и уйдем. В таком горе любые слова сочувствия бессильны.

* * *

Сходка началась, когда густо-синие сумерки окутали село и в хатах зажглись огни.

В большой зал «волости», рассчитанный на сто мест, набилось человек двести. Стояли, тесно прижавшись друг к другу, без шапок, украдкой дымя самосадом, выжидательно и настороженно поглядывали на Романа и Алексея: чего можно от них ожидать, что скажут? Не колчаки какие-нибудь, для которых нет святого, а свои ребята, не раз приходилось многим сиживать с ними за столом, но… то одно было время. А сейчас война. Четыре партизана сложили головы в этом селе. Не шутка. За такие дела могут призвать к ответу все село. Поэтому-то и вели себя андроновцы тихо, настороженно, покорно, стараясь заранее угадать, что будет, что с них потребуют.

Толстая самодельная сальная свеча горела тускло, пламя угрожающе колебалось. Алексей в накинутом на плечи полушубке стоял за столом и пристально вглядывался куда-то в глубину зала. Что выражал его взгляд — невозможно было определить, так как глаз не было видно. Вместо них — темные пятна под лохматыми бровями. Будто провалы. Роман сидел край стола, хмурил брови и многозначительно молчал. По левую руку от Алексея сутулился староста Митрофан Тарасенко и делал вид, будто все, что происходит, к нему не имеет никакого касательства. Красные сами по себе, он сам по себе.

— Так вот как будет, — звонко сказал Кудряшов.

Мужики качнулись, подались вперед.

— Мы не неволим. Больше того. Мы и принимаем-то не каждого встречного. Мы позволим нашить на шапку красную ленту красного партизана только тем, кому дорога Советская власть, кто всем сердцем за нее… И еще условие… В отряд принимаются только с оружием, обязательно лошадные, в теплой одежде и крепкой обуви.

— Вот тебе и «кому дорога Советская власть», — сказал Борис Чумак, самый бедный в селе человек, отец не то семерых, не то восьмерых детей.

— А ты как хотел? — повернулся к Борису Алексей.

— Да уж не так… Не по-твоему. У меня нет коня, увели, зато у некоторых по три и даже по четыре гривы в конюшнях… И винты кой у кого под стрехой спрятаны…

— Что ты этим хочешь оказать?

— То, что сказал, — огрызнулся Чумак. — Рази ж непонятно?

— Ты мне не крути мозги и не загадывай загадок, — сухо сказал Алексей.

— Рази ж это загадки? Любого спросите… Граждане…

— Борис правду режет, — откликается один из «граждан». — Что ж выходит? У меня есть конь, но нет винтовки… Значит, я не за Советскую власть, я враг?..

— А у меня, — отзывается другой, — к примеру, есть и то, и другое, а на ногах холодные сапоги, на плечах…