Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Бабушка облегченно вздыхает:

— Теперь уж скоро замирение выйдет. Слава те, господи!

— Сама придумала али сорока на хвосте принесла? — чуть замедляет шаг дедушка.

— А ты глянь-ко… Все село к богу повернулось.

— Не к богу, а к Илье. Про жизнь… Как она вся есть говорить будет. «К богу…»

Церковь высокая, окна узкие, стрельчатые, с густыми железными решетками. Из-под самого купола с простенков смотрят на прихожан лики святых. Холодно, не хочется шапку снимать, а надо: все мужики без шапок, с поднятыми воротниками. Староста Митрофан Тарасенко повязал голову женским платком. Все знают, что он страдает ушами.

Озираюсь по сторонам, вновь рассматриваю святых, иконостас. Из святых знаю одного Николая угодника. Благообразный старик с курчавой седой бородкой. Он глядит на меня. Я отодвигаюсь в сторону. Николай угодник не спускает с меня глаз. Видно, чем-то я ему не понравился. Прячусь под правым крылом клироса, какое-то время стою там, потом осторожно высовываю голову из-за столба, встречаюсь с тем же цепким немигающим взглядом. Это и интересно, и немножко страшновато. Может быть, ему не нравится, что я перехожу с места на место, прячусь под клиросом?

Открываются врата алтаря, из них выходит поп в золотой ризе. Прямой, торжественно-строгий. На лысеющей макушке шевелятся волосы — в церкви гуляют сквозняки. Женщины опускаются на колени, мужики склоняются в низком поклоне. Из-за шуршания юбок, полушубков, покряхтывания стариков первых слов священника я не разобрал. Сюда, под клирос, донеслось только протяжное «а-а-а!» Это, наверное, поп пропел обычное «святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, спаси и помилуй нас!»

Голос у отца Ильи густой, певучий, подвижный, он отдается во всех углах, рокочет под куполом, заставляет притихнуть, стоять смирно и спокойно. И я замираю.

— Прихожане! Братья во Христе! Паства божья! К вам мое слово веры, души и разума. Грозное время переживает наша страна. Страдания, кровь, голод, смерть обрушились на наше государство Российское, на народ русский. Белое воинство, верное престолу, отечеству и церкви, подняло меч для восстановления порядка, законности, прочной державной власти. Бразды правления взял в свои руки верховный правитель и верховный главнокомандующий всеми вооруженными силами России адмирал Александр Васильевич Колчак. Победа неминуема, но еще великие испытания ждут доблестную армию, весь наш народ.

Отец Илья переводит дух, закрывает глаза. Белые, с длинными пальцами руки вцепляются в амвон. Шаткое сооружение из тонких позолоченных досок дрожит. Дрожат и свечи, что теплятся перед лицом священника. В церкви такая тишина, что слышно потрескивание фитилей в лампадках. Никто даже вздохнуть не смеет.

— Большевиками взята Калуга… Под их ударами пали Уфа, Пермь, Оренбург — колыбель войска казачьего достославного атамана Дутова. Большевики уже стучатся в ворота Екатеринбурга, Троицка…

Отец Илья переводит дух и продолжает говорить… Долго, утомительно. Голос его то рокочет, то стелется по церкви мягким и тихим, проникающим в душу шепотом. Он стращал всех большевиками, этими антихристами в образе человеческом. Но странно, даже мне не было страшно. Видел я большевиков. Роман, комиссар Кудряшов, Коля…

Всматриваюсь в лица знакомых, отца, дедушки. И они не испугались того, что большевики стучатся в ворота, взяли какие-то там города! Больше того. Мне казалось, что на лицах всех просветленность. Будто все в глубине души ликовали.

А меня занимали слова «стучатся в ворота…» Что же, нельзя перелезть через них? Или они такие высокие, что никакая лестница не достанет до верха? И вообще… Что значит «ворота»? Если бы кто вздумал поставить ворота при въезде в наше село, то сперва надо забор… Высокий-высокий… А где столько кольев набрать, лозы? Если из бревен… И дорого, и столько лесу на всей земле не найдешь. Из камня? Всех скал Шарыка не хватит.

«Колыбель атамана Дутова…» Тоже непонятно. Что это такое? В атаманах ходит, это вроде главного старосты, а в люльке спит? Смешно.

Выхожу из-под клироса, пробираюсь поближе к амвону. Кто-то больно дергает меня за ухо: «Не топочи, из-за тебя не слышно!» Становлюсь рядом со старостой. Интересно, испугался он большевиков или нет, рад он тому, что пали Уфа, Пермь, Оренбург, или наоборот?

Нет, не испугался, но и не обрадовался. Просто стоит, смотрит попу в рот и думает. О чем? Не понять.

Дьяк читает какой-то псалом. Читает гнусаво, скороговоркой. Слова какие-то странные. Ни одного не разобрать. Становится скучно. Махнуть бы домой или еще к кому-нибудь… Чтобы в прятки поиграть. Но как пройти через толпу? Обязательно кто-нибудь ухо крутнет…

«Ладно, — думаю я. — Не оторвут же его совсем».

II

После проповеди отца Ильи к нам наведались староста и писарь. Завязался длинный разговор. И о том, что делается в селе, и о том, что происходит в большом, совершенно непонятном для меня мире.

Произошло это поздним вечером. Приходу старосты и писаря предшествовал семейный разговор.

— Так вот так, сыну, — сказал отец Степану. — Красные наступают. Перьму взяли, Уфу, Оренбург. Оренбург — это совсем близко. Я как-то собирался туда на ярмарку. Старых волов продать. Там всегда были цены выше. Скажем, в Тургайске можно полтораста карбованцев взять за пару, то в Оренбурге все сто семьдесят.

— И не поехали?

— Не поехал. Если бы в компании, а так… Можно и домой не вернуться. Степь, она степь и есть. Екатеринбург под угрозой.

— Это где?

— На Урале. На фронт везли нас через него. Большущий город. Дома больше каменные, в три-четыре этажа. Челябе до Екатеринбурга далеко.

— Люди какие там живут?

— Какие… Русские. Больше мастеровые… Из теплушки поля видел… Больше рожь, овес. И всюду лес и лес. Уму непостижимо, как люди живут там…

— Если строиться… Руби, какие хочешь?..

— Дома там везде деревянные… Больше сосновые. И сараи тоже бревенчатые. И даже дорожки между домами досками выстланы. Там дерево совсем не в цене.

— Нам бы сюда столько лесу…

— Эге!

— Еще про что говорил батюшка?

— Ну, чтобы каждый православный поступал по своей совести… Веришь во что, так уж иди до конца… Голову на плечах имей, смотри, кто твой враг, кто друг, не клонись только туда, куда ветер дует.

— Не так он говорил, — вмешался дедушка. — Про ветер ни одного слова не было сказано.

— Не было. Верно. По смыслу…

— Смысл… Я так думаю… Живем мы тут, в степи, как суслики в норе. Что на миру деется — не ведаем. Вот он и решил просветить нас. А как поступать — то уж сами смекайте.

— А я про что?

— А ты про ветер…

— Вообще, лучше про проповедь помалкивать. Спросят — надо говорить,