Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Бегу вдоль улицы, гляжу на начавшие оттаивать окна хат. Обидно, что никто не видит, как я взбрыкиваю, встряхиваю гривой и даже потихоньку ржу: «И-ги-ги! И-ги-ги!»

Правда, гривы нет, но ее прекрасно заменяет заячья шапка: она может не только подпрыгивать на голове, а и вообще слететь.

На улице ни души. Село будто вымерло. А все через те две бумаги, что получил староста: одну от Волоха-Белова, другую от Романа.

Староста после ухода от нас засадил писаря снимать копии с документов. Утром оба письма красовались рядышком на дверях волости, лавки и школы. Все село ходило читать. Читали, молча переглядывались и расходились по домам. Получалось так: как кто хочет, так пусть и поступает.

Прошло девятнадцатое апреля, потом еще неделя. Никто и не думал отправляться в Тургайск — ни налегке, ни в крепкой обуви.

Под вечер в село въехали красивые пошевни, запряженные тройкой лошадей цугом. И лошади, и воротники у гостей, и сами гости, и кучер были разукрашены куржаком. Сразу видно — приехали издалека. Все понимали: в Андроновку пожаловало какое-то начальство. Зачем? Тоже никому не надо было объяснять.

Через час все село знало о разговоре между волостным начальством и старостой: писарь Митя ни одного слова не утаил, может, что и от себя добавил.

— Почему не ответили на приказ?

— Ответил.

— Не получали.

— За это надо с почты спрашивать… У нас копия есть. Покажи, Митрий Севастьянович.

— Верим. Почему девятнадцатого апреля ни один человек не явился в воинское присутствие? Похоже на бунт.

— Бунт… Тоже мне сказали. Нашли в Андроновке бунтарей. Тут что ни человек, то святой, если немножко подрисовать — хоть на божницу ставь. Бунт…

— Тогда в чем дело?

Староста молча выложил на стол два письма. Дескать, читайте.

Гости прочитали.

— Что это?

— Письмо представителя. Советской власти… Не по форме, но…

— Да ты что? Мыла объелся или маленьким мать с печки уронила вниз головой?

— Только без оскорблениев… Я, можно сказать, и не староста. Царю служил, Керенскому служил… Мне жалованье платили. Сейчас мне никто ничего не платит… Так-то, господа.

— То, что вам жалованье не платят, это, конечно, безобразие. Где нужно — мы скажем, но… Вы отдаете себе отчет в своих поступках?

— Почему нет? Взять письма… Одно — казенная бумага, другое… Так, вроде филькиной грамоты. На казенной бумаге — штамп, печать, получили мы ее под расписку… В конверте, под сургучом. Вот и дырочки от ниток… Другое письмо — фитюлька. А исполнять ее надо. Спросите — почему? Скажу. Когда я нашел ее в ящике стола, в тот день на улице трех молодых людей встретил… Поговорили. Сперва по пустякам, потом уже о деле. «Будешь саботировать или что не по-нашему сделаешь — пеняй на себя… Выдадим пропуск на тот свет… Похороны по седьмой категории». Ясно теперь вам, что это тоже документ? То-то и есть. Перед вами как на духу: понятия не имею, что значит «похороны по седьмой категории»? Так, своим умом прикидываю: либо за ногу и в яму, как собаку, или под перекладину дней на пяток… Вроде, для проветривания. После опять, же в яму.

— И вы это серьезно?

— Мне не до шуток. Когда двоевластие, то на селе…

— О каком двоевластии толкуешь, черт тебя забери? Власть единая… Ее осуществляет адмирал Колчак…

— Вот и пусть прикажет Роману Слюсарю не вмешиваться в наши сельские дела…

— Ты же сам признаешь, что это филькина грамота!

— Признаю. Но я лично знаю его руку.

— Придется вам, Митрофан Власович, проехаться вместе с нами в Тургайск. Для инструктажа.

— Понимаю. Мне давно туда нужно, но… Не то время. Волоху-Белову зараз не до меня. Любил я с ним в одной компании быть… Душа человек. И выпить не дурак. Особенно под хорошую закуску. За один присест мог полупудовый курдюк съесть. Подадут, глянь — через полчаса поднос чистый. Баранина знаете какая?.. Чуть что и застывает… Руки горячей водой надо мыть… И щеки, и губы… Он же так орудовал ножом, что к пальцам ни одной жиринки не приставало… Мастак! Рад бы поехать, а не могу… И не настаивайте… Мне приказано никуда из села не отлучаться…

— Тогда нам придется…

— Так оно выходит, — подхватывает Митрофан. — Придется. Да, да… придется, но… только поужинать, переспать и назад ехать… Вы меня поняли? Родион! Где ты?

— Здесь я.

— Как там?

— Все готово.

— Скажи, пусть несут.

Родион — старенький, тщедушный мужичонка — служил пожарником и одновременно был при старосте вроде тени. Надо куда сходить — Родька сбегает, надо что-то, откуда-то принести — принесет. Вот и сейчас мотнулся Родион через улицу и буквально через несколько минут внес в волость небольшое деревянное корытце, накрытое белым, тонко расшитым полотенцем, поставил на стол. Митрофан осторожно снял полотенце, потом холщевину. На дне корыта, обычно используемого хозяйками для малого теста, дымилась баранья нога, курица, рядом лежали четверть самогона и каравай хлеба.

— Пожалуйте, господа… Пока все теплое. Самовар принесут позже. Митрий Севастьянович! Знаю, не пьешь, но на еду чего обижаться? Присаживайся, — Митрофан Власович выдернул из горлышка четверти деревянную пробку, осторожно разлил самогон в чашки. — Прошу.

Рано утром тургайские гости уехали, а еще через два дня исчез из села староста. Никто не знал, куда он уехал, но все были убеждены — скрылся в каком-нибудь дальнем степном ауле. Раз староста сбежал — быть беде.

Вот все и ждут беду.

Может быть, ее не будет?

Я останавливаюсь против дома Митрофана Тарасенко, прислушиваюсь… Дом будто вымер. В горнице даже ставни закрыты.

«Хитрый этот Митроша, — сказал вчера о нем дедушка. — А все одно свою долю ему и на рысаках не обогнать».

Бегу дальше. Вот и подворье Ферапонта Ферапонтыча Карася. Здесь живет мой дружок Кузя. Кузя Карась.

Познакомились мы с Кузей прошлой осенью. Учитель посадил нас за одну парту. В тот же день мы поссорились, а уж со второго дня были друзьями. Водой не разольешь. Кузя хороший товарищ, с ним интересно.

Учиться не пришлось. Вскоре стало известно, что где-то что-то перевернулось, главным стал Колчак, оба наших учителя — муж и жена — ночью тайком сбежали из Андроновки. С тех пор школа закрыта, никто нигде не учится. Разве что дома детей учат устному счету. С Кузей мы видимся редко.

Долго вожусь со щеколдой, наконец открываю дверь.

— Здравствуйте!

— О, Сережа пришел! — радостно говорит дядя Ферапонт. — Здравствуй! Кузьма! Где ты там? К