Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Мы с Кузей «дочерпываем» остатки гусиного борща, кладем ложки перед собой донышками вверх. Так заведено.

В нашей семье принято говорить обо всем, что совершается в селе или далеких чужих краях, советоваться, сообща принимать решения. Но только не за столом. Стол — святое место. Сел есть, так и занимайся этим. У Карасей наоборот. Сел за стол — говори, что хочешь. Хоть пустяки, лишь бы не глупость. И мне не показалось это грешным или неприличным. С шуткой, с хорошим и добрым словом еда вкуснее кажется. Не очень-то я люблю борщ с гусятиной, а ел с удовольствием.

Есть в нашей семье и другие твердые правила. Случилась с человеком беда — помоги, чем можешь. Что-то не так сам сделал — из-за этого в хозяйстве убыток вышел или кому-то огорчение принесло — сознайся. Поставили на стол миску с мясным борщом — не вылавливай лучшие куски, довольствуйся тем, что в ложку само по себе попадает. И у Карасей так же. Понравилось мне, что дядя Ферапонт похвалил тетю Марину за то, что она с Кузей свезла немножко сена Соне Чумачке. Больше всего обрадовало то, что учителя наши — Петр Семенович и его жена Клавдия Карловна — не сбежали, а скрылись от колчаков и буржуев, что они революционеры.

Смотрю на дядю Ферапонта, теплое чувство заполняет меня всего. Хочется сделать что-то приятное, доброе, чтобы он понял — я люблю его. Снова дергаю за пустой рукав гимнастерки, тихо спрашиваю:

— Дядя Ферапонт! Где ваша полрука?

— В чужой земле осталась гнить. Куда хуже было бы, если рука домой вернулась, а я там остался. — Дядя Ферапонт опускает мне на голову ладонь.

Тетя Марина вносит кисель, каждому — по большой железной кружке.

Свою порцию я съел с удовольствием. Хотелось еще, но попросить постеснялся — вдруг у них больше нет. Тогда всем станет неловко. Да и едят кисель не от пуза, а чтобы не забыть, что есть сладкое.

— Наговорил я тут вам сорок коробов… Ничего, ребята. Все может пригодиться… — говорит дядя Ферапонт. — Чем собираетесь заниматься?

— На Шарык пойдем, — пожимает плечами Кузя.

— Кататься… Зима кончается, когда еще снова можно будет на салазках с горы съехать? — добавляю я.

— Кататься, ребята, не велю…

— Почему? — не понимаю я запрета.

— На Шарыке промоин много… Скатитесь на лед, угодите в полынью или прорубь — и под лед…

Мы не стали возражать… Одеваемся, бежим через площадь к реке, к плотине. Там и Ревун, там и вода падает с высокой земляной гребли.

IV

Шарык — река небольшая, но весной, осенью ее запросто не перейдешь: и глубок, и широк — от одного берега до другого саженей пять, а то и все шесть. Не шутка.

Мой отец как-то сказал: «Шарык не река, а так, степная канава. Ишим… То река!»

Не видел Ишима. Только Шарык. Мне он кажется грозным и величественным, хотя, по правде говоря, мне больше нравится Шарык летний. Вода прозрачная, течет спокойно, пробираясь от одного камня к другому веселыми ручейками. В небольших заводях снуют стайки юрких плотвичек. Тут же, в этих бучильцах, а то и прямо в текучей воде купаются скворцы и воробьи, плавают и пешком вышагивают домашние гуси и утки, длинноногие кулики-песочники.

Мы с Кузей подбегаем к берегу, останавливаемся. Через высокую земляную плотину падает вниз вода. Хлопья желтой пены плавают в воздухе, садятся на лед, на берег. Клубочек пены опустился на подставленные мною ладони, сквозь пальцы стек обыкновенной мутной водой.

А все равно интересно. И пену ловить, и смотреть, как из-под козырька подступающего к плотине льда вырывается поток, падает сплошной лавиной в бучило. Шум стоит такой, что оглохнуть можно.

Долго молча стоим, смотрим. Водопад завораживает.

«Что, если скатиться по водопаду? — приходит на ум веселая идея. — Сперва, наверное, утащит на самое дно, потом вышвырнет… Где-нибудь ниже».

— Слушай, Кузя, — кричу на ухо своему другу. — Давай что-нибудь спустим вниз… Интересно, что будет?

— Интересно, — кричит в ответ Кузя. — Но что?

Действительно, что? На гумнах, кроме скирд соломы, ничего другого плавающего. Есть катки, но они сразу пойдут на дно. Каменные.

— Как ты думаешь, где сейчас плотвичка и пескарики прячутся? Те, что летом в воде плавают?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Где-нибудь в тихом омутке сидят, беду пережидают…

— Вода мутная, ничего в ней не видно… Что же рыбки сейчас едят?

— Разве такие рыбки что-то едят? Для них главное — вода.

Кузя молчит, а я про себя думаю: «Конечно, вода главное, но… есть что-то надо!»

— Пошли, — приглашает меня Кузя.

«Пошли!» — это, значит: «идем к мосту». До него километра полтора вверх по течению.

Идем левым берегом. Приходится то и дело перепрыгивать через ручьи, ручейки с холодной и светлой водой. Наконец, широкий овраг преграждает дорогу. Без шеста такой овраг не перепрыгнешь.

— Доску бы перекинуть, — говорит Кузя. — Так не переберемся.

— Доску… Тоже мне сказал. Была бы доска, мы бы ее с водопада спустили… Может, с чьего-нибудь капустника плетень стащить?

— Земля мерзлая… Кольев не выдернешь…

Против устья оврага — заводь, доходящая чуть не до середины Шарыка. Это сбегающая по овражку вода съела лед.

— Что же делать, Кузя?

— Назад пойдем… К плотине… Потом домой.

— Слушай, Кузя, что если эту заводь обойти по льду, под тем берегом? Дальше никаких оврагов.

— Провалимся… Лед видишь какой.

— Взрослый провалится… Нас выдержит… Идем.

Возвращаемся немного назад, схожу с берега на лед, вытягивая ногу, пробую — не провалюсь ли сразу? Вроде нет. Делаю два шага. Держит! Одно тревожит — лед совершенно глух.

Зимой, когда мы со Степаном приходили вырубать прорубь для водопоя скота, лед от каждого удара пешни звенел, как натянутая струна, а сейчас глух. Словно затаился, ждет, пока я отойду от берега, чтобы расступиться подо мной.

Шагаю на середину реки. Лед прогибается, уходит из-под ног. Прибавляю шагу. Впечатление такое, что я все время взбираюсь на гору.

Интересно!

Огибаю заводь, бегу к берегу. Лед пружинит и кряхтит.

Выскакиваю на берег, оглядываюсь: как там Кузя? Ничего! И под ним пружинит и стонет лед, от этого под берегом хлопает вода. Будто ей тесно в своем ложе.

— Слушай, Кузя! А ведь здорово! Может, к мосту пойдем по льду?

— Пойдем…

Снова мы на льду. Я — впереди, Кузя шагах в десяти сзади. Бежим, лед прогибается, временами из-под валенок брызжет вода. Приходится прибавлять шагу.

Остановиться нельзя, даже нельзя перейти на обыкновенный шаг — провалимся.

«Все равно не утонем!»