Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Солнце спускается к закату, уже не призрачным теплом веет от его оранжевого лика, а настоящей стужей. Мы молча кое-как наворачиваем портянки на ноги, обуваемся, бежим домой. Бежим так, словно за нами увязалась свора бешеных собак. Надо хоть чуть-чуть согреться, и когда заявимся домой — не стучать зубами.

Дома только дедушка и бабушка. Оказывается, пока мы сушились на гумне, в село въехало десять жандармов из Тургайска. Вызывают по одному, о чем-то спрашивают… Одних отпускают домой, других — в каталажку. Отца тоже потребовали. Побежала туда и мать.

Разуваюсь. Валенки аккуратно ставлю в запечек, портянки на печь. К утру то и другое высохнет, никто не будет знать, что с нами случилось.

Есть почему-то расхотелось. Хотя и рано еще, до ночи далеко, но я ложусь на свою лежанку. Пока полежать. Что-то голова тяжелая и по коже пробегает то мороз, то жар.

V

Сменяются дни и ночи, а чувство у меня такое, что кажется — на лежанке, теплой, знакомой, лежу не я, а кто-то другой. Совсем немощный. Не может он ни рукой, ни ногой шевельнуть, ни сам поднять голову, чтобы напиться.

— Пить! — чужим голосом просит он.

— Пожалуйста, Сережа, вот твое молоко… Еще теплое… Ты пей как можно больше… Корова отелилась… Теперь у нас молока хоть залейся! — говорит дедушка, поднимает мою голову, подносит кружку ко рту. — Пей, внучек.

— Дедушка! — говорит больной. Я прислушиваюсь к этому голосу и тоже не узнаю. И все-таки это я, Сережа. Вот и дедушка наш передо мной.

— Дедушка! Я давно болею?

— Пора, чтобы надоело тебе в постели валяться. Уже лето на дворе… Люди огороды пашут… У кого пары — отсеялись и в степи. Осталось мелочь в землю бросить.

Откидываюсь на подушку. Пока пил молоко, так устал, что какое-то время лежал с закрытыми глазами и не слышал, что говорил дедушка.

— Ты приучайся не поддаваться болезни. Теперь на поправку пойдет…

— Дедушка! Фершал был?

— Как же без него? Только лекарствиев у него никаких, все домашними снадобьями обходились: банки ставили, давали мятный отвар. Воспаление легких у тебя было.

— Окно нельзя открыть?

— Если ненадолго… То чего же? Пожалуй, можно.

Вмешивается бабушка.

— Как это «можно»? Что фершал говорил? Без него ничего не делать… Откроешь, а его возьмет и продует. Рази не видишь, какой он? В чем только душа держится!

— И то правда. Ты потерпи малость, Сережа, скоро фершал придет. Ты еще поспи. Это лучше всяких банок и мят.

— Сказку мне расскажешь?

— Какую тебе?

— Какую знаешь. И чтоб подлиннее.

— Хорошо, — соглашается дедушка. — Слушай. В кои веки это было — не скажу, а жил-был на свете человек. Звали его Кулаем. У того Кулая был верблюд. Звали верблюда Толаем. Кулай не любил Толая. Толай все делал медленно: и ел, и пил, и ложился отдыхать, и вставал, когда нужно было начинать работать. Больше всего не нравился Кулаю взгляд Толая — гордый и презрительный. Не знал Кулай, что взгляд этот не от натуры Толая, а от того, что у него длинная шея и ему на все приходится смотреть свысока. Толаю часто перепадало от Кулая. То пинка даст, то кнутом огреет.

Толай терпел. Такой у него был характер — прощать хозяину глупости.

Люди иногда говорили Кулаю:

— Зря ты так с Толаем, когда-нибудь лопнет у него терпение и он расквитается с тобой. У верблюдов память на обиды и добро крепкая. Как у людей. И платят они за обиды обидой, за добро добром.

Кулай отмалчивался. Мол, без вас знаю, как с этим животным обращаться.

Повел Кулай Толая в степь. Снял оброть, смотал в кольца повод, огрел Толая по крупу. Просто так. Обидно стало Толаю. Верблюд повернулся, накинулся на обидчика. Кулай чудом увернулся от удара передней ноги Толая. Видит Кулай, что Толай совсем озверел, и пустился со всех ног наутек. Да где там! Снова Толай настиг Кулая. Пришлось тому снова уворачиваться и отбиваться недоуздком.

Кулай спрыгнул в овраг, отыскал поглубже яму, из которой люди добывали глину, забился в самый дальний угол, затих. Он так рассуждал: «Толай потеряет его из вида, успокоится, начнет пастись, Кулай выберется из ямы, домой пойдет».

Не тут-то было! Толай тоже спустился в овраг, отыскал яму, в которой спрятался хозяин, лег против нее и загородил собою выход.

Кулай опять про себя подумал: «Ничего, полежишь часок-другой, надоест, встанешь…» Толай был сильно обиженным на Кулая. Он продержал хозяина в яме трое суток.

Верблюду-то что? Корабль пустыни. Он девять суток может жить не пивши, двенадцать — не евши, а Кулаю туго пришлось. Чуть не умер от голода и жажды.

Вернулся домой черный, грязный, худой, словно не три дня в яме сидел, а целый год. На лице одни большие глаза блестели да скулы торчали…

Увидели соседи Кулая, сказали:

— Что мы тебе говорили? Толай вообще мог заморить тебя в яме. Всю степь обыскали. Пропал ты и все. Словно в воду канул. Кому могло прийти в голову, что Толай не отдыхал в яру, а тебя в темнице держал?

Вот и весь сказ. Теперь, Сережа, рассуди, что к чему, почему и как, и мне скажи. А я послушаю.

Я думаю. Долго. И задача нелегкая, и говорить не хочется — почему-то устал.

— Не делай зла, сам не попадешь в беду, — говорю я.

— Верно! — торжественно восклицает дедушка. — Молодец. Метко. «Не делай зла, сам не попадешь в беду». У тебя, брат, голова, Сережа… Жалко с такой головой волам хвосты крутить… Тебе школа нужна.

— Старый! — вкрадчиво окликает дедушку бабушка. — Чего умиляешься? Внук только про одну сторону сказал.

— Какую другую надо тебе?

— Про Толая.

— Что про Толая? — уже готовый возмутиться, строго поворачивается к жене дедушка.

— А то… Терпел Толай, терпел, когда обидели зазря — не стал терпеть, отплатил своему обидчику… Так и в жизни… Сам никого не обижай и себя в обиду не давай. Обидели зря — сдачи дай. Чтоб обидчик знал и понимал: у каждого человека в груди живая душа, а не бо́тало… А то будет, как с тем котом…

— Каким котом? — я даже чуточку приподнимаю голову.

— Тем, что тихим и ленивым был. Все норовил больше на печке лежать. Мыши взяли да и объели ему уши.

Мыши отгрызли коту уши! Им благодарить бы такого кота, что не тревожил их, не требовал дани, а они уши ему напрочь! Смешно!

Я таким котом не буду. Всем тихим да робким, все всем прощающим несладко