Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Мороза я не боюсь, я на похоронах был, отряд провожал… Замерз, но не так, чтобы дюже…

— Чего же ты тогда про Кузю забыл?

— Кузя ко мне тоже не приходил.

— Верно. Не приходил. Такое, брат, время настало, что нос со двора выткнуть не хочется.

Входит Кузя, кивает головой. Я киваю ему. Можно бы и руку подать друг другу, да как-то стыдно при дяде Ферапонте и тете Марине.

— Чего у тебя с глазами? — встревоженно спрашивает дядя Ферапонт.

— Не напугаете… Я знаю эту шутку… Испугаюсь, а вы потом скажете, что я не умывался, потому и глаза черные. А у меня глаза и не черные, а рыжие…

— Рыжие?

— Рыжие.

— Мне казалось, черные… Ладно. Рыжие так рыжие… Все равно, идите с Кузей на кухню, умывайтесь, и будем садиться завтракать.

— Я не хочу, я не голодный. Дома молоко с хлебом ел.

— Кто говорит, Сережа, что ты голодный? Никто. Со мной беда. Когда за столом только свои — никакого аппетиту, в гости кто пожалует — тут я могу на радостях целого барана слопать… Вот и посиди с нами, помахай ложкой. Кузя будет рад, и себе приятное сделаешь… Борщ у нас с гусятиной… Это тебе не какая-то там свинина… Жена, где ты там?

— Несу, несу…

Идем с Кузей мыть руки. У них, как и у нас, мыло самодельное: черное, как уголь, пахнущее не поймешь и чем — не то невыделанной шкурой, не то заплесневелой овчиной.

Усадив меня и Кузю за стол, дядя Ферапонт спрашивает:

— Как там у вас? Все в порядке? Дедушка еще бегает?

— Ничего. Хорошо. Дедушка только на старосту рассердился.

— С чего бы это?

— Что сбежал… Говорит, хоть и убежал, все равно своей судьбы на рысаках не объедет.

— Судьбу на рысаках, действительно, не объедешь, зато можно на свинье обскакать. Вот и сбежал…

— Его же никто не трогал.

— Не трогали… Пришло время к берегу причаливать… Советы для него что чирей на носу: мешает, а не смахнешь… За Колчаком податься — боязно. Видит же — весь народ против. Для вида поругался с тургайскими гостями, потом уж угощение выставил. Черт с ним. Сбежал и сбежал. Скорей уж конец бы войне. Эх, и заживем же тогда!

— До «заживем» еще ох как далеко, — с сомнением качает головой тетя Марина. — Сперва войну надо прихлопнуть, потом землю спахать, посеять, чтоб уродила, убрать и смолотить, в амбары завезти, потом уж «заживем»…

— Без хлеба, конечно, трудно, но скажи завтра, что войне конец, — скрозь веселье пойдет.

— Так, конечно, — соглашается тетя Марина.

— То-то и есть, — улыбается дядя Ферапонт. — Помнишь, как меня одного разу учитель назвал? Мечтателем. Может, это и нехорошо, а я и вправду люблю мечтать. Мечтатель мечтателю рознь. Сидит человек на печи и мечтает… Ноги калачиком, руки в рукавах. Холодно ему. Он мечтает: «Сходить бы под поветь, набрать кизяка, разжиги, принести в хату, растопить печку, стало бы тепло. Умирать не надо!» Я не такой. На лабазе у меня всегда порядок, скот накормленный и напоенный.

— Сережа, ты слушай, а черпать ложкой из миски не забывай. Дядя любит поговорить…

— Люблю. Правда. Неграмотные мы с тобой, Марина, для нас с тобой свету, что в окне. Дай мне грамоту — не сидел бы в Андроновке, пошел бы делать революцию.

— А мы с Кузей как?

— И вас с собой. Наделали бы бонб и — против буржуев. Бах! Бах! Показали бы им, где раки зимуют… Тут я и учителя нашего, Петра Семеновича, не стал бы слушаться. Заладил: «Большевики супротив террору»… Что же мне с ними целоваться? С буржуями?

Петр Семенович как раз и был нашим с Кузей первым учителем. Он посадил нас за одну парту, он же и помирил нас: пригласил в учительскую, сказал: «Жаль мне вас, такие хорошие ребята, а сидеть вместе не можете. Если замечу, что среди вас что-то не так — рассажу. Поняли?»

Мы поняли.

Дергаю дядю Ферапонта за пустой рукав военной гимнастерки:

— Дядя, а дядя! Чего учителя сбежали?

— Не сбежали они… Нельзя было им оставаться… Они в революции с пятого года. Оба образованные, в Питере учились. Она из благородных… Как случился чехословацкий мятеж, таких жандармы хватали и в расход…

— В какой расход?

— Под расстрел. Но они вернутся. Снова пойдете в школу. Грамоте научитесь. Темный человек — все равно что слепой. Взять меня. Не дурак же я. Все по хозяйству умею. С одной рукой я, а все равно на лабазе у меня всегда порядок. А вот учителя, Петра Семеновича, понять не могу. Не все по моему уму. Допустим, жизнь станет другой, всё станут машины делать, но зачем людям на луну лететь? Что там делать? Луна всходит вот в этой стороне, садится к утру в этой стороне. Значит, сюда и надо лететь. Это я могу сообразить. Но если за ночь люди не доберутся до луны, днем ее вообще нет. Куда же тогда люди денутся?

Я слушаю дядю Ферапонта, думаю, соглашаюсь с ним: в самом деле, если за ночь не долетят до луны, то где же будут пережидать?

Дядя Ферапонт глубоко вздыхает.

— В одном верю Петру Семеновичу, как самому себе… Дети наши лучше будут жить. И войн не будет. Все братьями станут, друг другу помогать будут…

— Брось, — решительно возражает тетя Марина. — Не согласная я.

— Чего, чего?

— Не согласная я. В загоне у нас две телки. Близнята. Бросишь клочок сена, так та, что поменьше, свою сестру рогами, рогами… А ты хочешь, чтобы люди друг другу добра желали.

— Тоже мне сказанула, — возмущается дядя Ферапонт. — Телки — животные, скот бессловесный, безо всякого понятия. Мы же — люди. Для телки клочок сена — сама жизнь, а человек из-за клочка сена не должон пырять рогами другого. Да вот же… За примером никуда не надо ходить: Соня Чумачка. Сено кончилось, маштаков хоть со двора веди. Целую скирду навезли. И ты с Кузей возила. Пусть немного, пуда три. Нет у нас лишку. Не в этом вопрос — сколько? — а в том, что оторвала от себя… Поделилась. Значит, не телки мы… Люди! Люди! Не клочок сена людям нужен, а солнце… Солнца всем хватит.

— Найдутся, которые позарятся на два клочка сена и два солнца, — не унимается тетя Марина.

— Найдутся, — сокрушенно соглашается дядя Ферапонт. — Это уж как пить дать. А обойдется… Давайте, орлы, дочерпывайте… Зараз