Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Да уж иначе как? Илья-то благочинным был… Десятью церквами правил. С архимандритом, говорят, дружил… А его… Долой.

— И про то надо помалкивать. Зачем всем знать про все?

В нашем селе не было принято стучать в дверь. Нужно к кому-нибудь зайти — сделайте вид, что вы шарите по двери в поисках скобы, звякните щеколдой, потом уж открывайте дверь, переступайте порог. Звон щеколды и прервал разговор. В облаке морозного воздуха вошли в хату староста и писарь.

Староста — человек степенный, по гостям ходить не любит. И уж если зашел — то не просто потому, что больше ему нечего делать. Видно, в том есть нужда. Не впервые он заявляется к нам, если встречается с чем-нибудь сложным и непонятным. Вообще, ни отец, ни дедушка не в обиде на Тарасенко. Когда мой отец вернулся с фронта, староста пригласил его в гости, богато накрыл на стол и все расспрашивал, как оно там, на войне.

— Стреляют?

— Стреляют.

— Убивают?

— Убивают.

— И ночью воюют?

— И ночью. Но больше к утру начинается, а прекращается, как ночь наступит.

— И люди идут? Друг на друга со штыком?

— Как не пойдешь? Надо. Он же, немец, враг твой. Война… Там все сурьезно. Струсишь — свой же брат-солдат и прикончит тебя.

— Да… К примеру, я вот… Староста… Не пошел бы… Ты, мой земляк, знаешь, что я староста, неужто потянул бы меня в атаку?

— А ты с другого боку зайди… Я — твой земляк, но и ты мой земляк… Я иду, а ты со стороны смотришь, как меня немцы колоть будут…. Как это назвать?

— Не знаю.

— Знаешь. Предательство. На фронте самое страшное трусость… Струсил, оставил товарища — каждый командир может тебя застрелить. И никто с него за это не спросит.

Писарь сельской управы — совсем молодой человек. Занял эту должность где-то в году шестнадцатом. Фронтовик. Уволен из армии по чистой после тяжелейшей контузии. Сперва работал в волостной земской управе, потом переехал в Андроновку. Здесь легче с жильем и питанием. Лицо у писаря странное — худое, с выдающимися скулами, глаза маленькие, словно испуганные. Говорят, что все это — и худоба, и бегающие глаза — от контузии, и вообще, наш писарь Дмитрий не жилец на этом свете. Может быть, мне и жаль его поэтому.

— Мир дому вашему, — прогудел с порога староста.

— И вы здравствуйте, — отозвался отец. — Проходите, присаживайтесь, гостями будете.

Митрофан прошел к столу, сел, достал из-за пазухи бутылку, со стуком поставил на стол.

— Вот, Данило Иванович, — сказал он. — Что-то муторно на душе стало… Как раз по дешевке пляшку самогону достал… Может быть, разделим?

— Чего там делить? На двоих вам самим мало.

— Писарю лекарь напрочь запретил, мне одному прикладываться… Тоже, вроде, нехорошо. Война, она для всех мачеха…

— Если брать только тех, кто в окопах… А есть люди, для которых война роднее родных отца-матери, — говорит писарь.

— Брось… Впрочем, валяй, все выкладывай…

— Чего тут выкладывать? Ротный у нас был. Дворянских кровей. Крутой мужик. Чуть что — и зуботычина. Его родитель, то есть отец, поставлял для армии овес. Цена овсу известная… В войну он немногим больше рубля тянул за пуд. Поставщик по четыре рубля драл.

— Допустим, допустим… Каждый человек, скажем, не прочь прихватить лакомый кусок… Чтобы от себя отгребал удачу — таких людей не знаю. Согласимся: Миколашка был ни то ни се… Спихнули. Зачем же понадобилось спихивать Керенского? Революционер.

— Так он же за войну до победного конца, — сказал мой отец.

— Ну и что?

— Как «ну и что»? Война всем осточертела. А он — «до победного конца»! Тебе, Митрофан Власыч, не в обиду будет сказано, хорошо. Две батрачки управляются со скотом, по весне сеют и пашут, осенью убирают… Ты только приглядываешь да командуешь… А каково солдатке, скажем, с тремя малышами? Все самой надо. Воевали за что?

— Я тоже понять хочу, за что? Вы оба на фронте были. Ты в волонтерах ходил. Объясните мне… Октябрьская революция совершена народом для его же пользы. Почему же идет война? У нас Колчак, вся матушка-Сибирь под ним лежит…

— Лежит и стонет, — усмехнулся писарь.

— Пусть, по-твоему, стонет. В России — большевики. Воюют же.

— Не воюют, а защищают завоеванное. Буржуи не захотели смириться с потерей власти, взялись за оружие. Это и дитя малое поймет. Битва идет за то, чтобы тот, кто был ничем, стал всем.

— Вот-вот, — сказал отец. — У них, у большевиков, это вроде молитвы.

— Я, кажись, ни для тех, ни для других не подхожу… — раздумчиво, с грустью сказал староста. — Избрали старостой при царе… Служил. Потом Керенскому служил… Пришли Советы… Малость походил, а там уж совдепы организовались… Ромка меня и отодвинул в сторонку… Колчак пришел. Я опять вроде старосты. Кто же я?

— Ты, Митроша, ходи в старостах, — неожиданно подал голос дедушка, — ходи, а свое место в жизни блюди… Людей не забижай, тебе и зачтется.

— Если дело дойдет до спроса «Кто ты и что ты?», то все будут в стороне, а я в бороне. Власть, она баба строгая, и если что не поглянется, то так и знай — либо тюрьма, либо сума. Выпутаюсь, ни в какие должности и пасхальным куличом не заманят. Буду как все… Пахать, сеять, убирать хлеб, внуков растить…

— Нет, — с усмешкой возразил дедушка.

— Что «нет»?

— Понравилось козе в капустник ходить, никакими заборами не отгородишься…

— Не скажите, Иван Андронович… Я человек твердый…

— Все мы твердые, пока солнце беду не растопит… А растаяла беда — и пошел человек привычной и знакомой дорогой…

За старосту заступился мой отец.

— Зачем вы так? Человек в гости пришел, а вы в глаза бог знает что говорите…

— За глаза говорить не мужское дело… Митрофан мне ничего худого не сделал… Обижаться на него нет резону, а только так скажу… Седьмой год в старостах ходит… Привык к легкой жизни… И так вот, сразу, за плуг стать? Не-е-е…

Староста достал кисет, закурил, молча подал бумажку и отцу, насыпал в нее щепотку табаку и, пока отец сворачивал цигарку, хмуро смотрел перед собой, зажав в кулаке кисет.

— Иван Андронович прав… Отвык от работы, разленился… Могу только указывать, что и как делать… Так что спасибо за откровенность… Слышишь, Иван Андронович! Говорю, спасибо за науку…

— На доброе здоровье…

— Но мы с писарем пришли не только распить пляшку. Бумага у нас есть… Возьми-ка ты, Данило Иванович, ее и прочитай. Вслух. А мы с Митрием