Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Нескладно получается, — рассудительно заключил третий. — У бая Салпэка тыща лошадей… У наших некоторых мужичков по три, а то и по четыре трехлинейки… У кого и пистолетик припрятанный… Куплены по случаю… Где за мучишку, где за первачок… Так-то…

— Дай мне слово, — сказал Роман.

— Слово предоставляется командиру партизанского отряда товарищу Слюсареву.

— Слово мое будет коротким, — сказал Роман. — Зарубите себе на носу… Советская власть установлена не на один день и не на неделю. На века! Колчаку не устоять. Разобьем. Дутова — тем более. И когда наступит мир, мы обязательно спросим: что ты, гражданин хороший, делал, когда Советская власть кровью обливалась, когда буржуи и мировой капитал протягивали к горлу ее свои когти?

По залу прокатывается ропот возмущения.

— Стращает, а сам только конных берет… Это что ж?

— Так и колчаки… До Колчака так тургайские жандармы…

— …А еще называются — «свои»…

Роман вспыхнул.

— Неправда. И колчаки не так, и жандармы не так. И мы действительно свои. В моем селе побывал карательный отряд колчаковцев. Выстроили людей в две шеренги, приказали рассчитаться на двадцатки. Те рассчитались… Двадцатых расстреляли, десятых выпороли, а правофланговых, то есть первых… По шесть плетей всыпали в каждую ладонь… Живых оцепили, погнали в Петропавловск… Как скотов. Так действуют колчаки. А мы приглашаем в отряд, добровольцев, конных — и всего-то человек двадцать.

— Рази ж мы против? Ты помоги…. — это Чумак сказал.

— Мы и помогаем, Борис… Вы хорошо знаете друг друга…. Ночь длинная. Думайте, советуйтесь, решайте, а утром милости просим… Сбор на площади против школы. Ясно?

— Яснее некуда.

— Теперь слушай приказ… Снега в степи хоть и не очень много, но если бы он был съедобен, можно накормить сотни таких отрядов, как наш. Однако снег не съедобен. Обращаемся к вам… У кого есть… Завтра утром поставить по пуду муки, по одной-две овчины… Мерзнут ребята… Надо пошить поддевки. Кто три принесет — спасибо скажем. Ясно?

— Чего же?.. Лопни, яснее не скажешь.

— И последнее… — Роман вздохнул, для чего-то передвинул с места на место чернильницу, поправил на рубашке ремень. — Колчак и впредь будет тянуть сюда руки… Не подчиняйтесь ему. Прячьтесь, скрывайтесь, поступайте в красные отряды… Удирайте в аулы, на хутора… Вообще, ни одного солдата, ни одного коня, ни одного полоза или колеса Колчаку… Ни одного фунта хлеба, ни одной даже паршивой овцы на мясо… Из колчаковской армии сотни солдат дезертируют ежедневно. Не обязательно с ними целоваться, а вот помогать надо. Не всем, конечно, а тем, кто за Советскую власть… Советуйте им правиться за Ишим… Там формируются крупные силы. Наш отряд не ищите. У нас особое задание. Можно будет — сами объявимся. Ясно?

— Ясно…

— А теперь по домам. Чего? Муку нести в двух торбах… По двадцать фунтов. Чтоб можно было приторочить к седлам. Все. До завтра.

Через полчаса на улице уже не было ни одного человека. Все сидели по хатам и решали заданные Романом вопросы. Кто один на один со своей совестью и семьей, кто с друзьями.

Вот и отец вернулся домой. Потирая руки, прошелся по комнате, снял с крючка корзину, побросал в нее поросят, понес во двор, к лёхе, вернувшись, сбросил верхнюю одежду, разулся, полез на полати, многозначительно сказал:

— М-да…

Дедушка, бабушка, мать, Степан поглядывали на отца, терпеливо ждали, что последует после этого короткого «м-да». Но отец не спешил удовлетворить любопытство семьи. Казалось, он забыл про всех нас или решил, что нам незачем знать, что было на сходке.

Дедушка не выдерживает…

— Хорошо-то как, — говорит он. — Теперь все понятно.

— Что понятно? — поворачивается к дедушке отец.

— Да вот это твое «м-да»… Как сказал, так мы про все и узнали… И для чего людей скликали на сход, про что разговор шел, что народ решил…

— Народ не спрашивали… Война. А сходку вел комиссар Кудряшов. За столом сидели Роман и староста…

Отец спускается на пол, закуривает, присаживается на корточки перед дверцей лежанки, начинает рассказывать… Торопиться некуда. Рассказывает не спеша, подробно. И кто как и где сидел, и где кто стоял, и кто что говорил. Слушая отца, я видел и большой зал, и лица мужиков, и темные пятна вместо глаз на лице комиссара, и потрескивающую, тускло светящую сальную свечу, и сгорбленную фигуру старосты. Потом перед моими глазами вырастает Роман: «Мое слово будет коротким! Ни одного солдата, ни одного фунта хлеба, ни одного колеса Колчаку!»

Слышу удивленный голос дедушки:

— Ты, Данило, так говоришь про Романа и его белобрысого ивановца… или откуда он там будет?… будто сам собираешься идти с отрядом.

— И пошел бы, если бы не рука… Пальцы еще плохо работают… Нахолодают, даже повод трудно держать… Ничего… К весне, может, полегчает, тогда и махну к Роману… Или за Ишим.

— Ты ж говоришь, что у них особое задание… Куда отряд пойдет — неизвестно.

— Кому, может быть, и неизвестно, а для меня их дорога, как на ладошке нарисована…

VII

Андроновские усадьбы отстоят друг от друга далеко. Три параллельных улицы вытянулись по Шарыку более чем на версту. Поэтому село кажется громадным. В зимние месяцы улицы всегда почти безлюдны. Если и покажется кто на улице, то лишь по крайней необходимости: принести из колодца воды, сгонять на водопой скот. Сегодня же Андроновка представляет собой удивительное зрелище. Со всех концов на площадь тянутся бабы, мужики, молодые парни и девчата. Ну, а детвора… Без нее, как говорят у нас в селе, воды из криницы не зачерпнешь…

У каждого взрослого за плечами торбы с мукой, под мышкой — скатанная в рулон овчина. Или две. Были и с походными котомками. Это те, кто решил вступить в отряд. Рядом с добровольцами шли их отцы, матери, жены или невесты, вели под уздцы лошадей.

Пошли на площадь и мы. Чуть не всей семьей. Интересно же. Такое не каждый день бывает.

Красный отряд выстроен против школы. А школа у нас стоит прямо посреди площади. Чтобы всем школьникам было одинаково ходить.

Отряд довольно живописен. Одеты кто во что горазд — чапаны, шинели, дубленые полушубки, зипуны, на шапках, малахаях, папахах — кумачовые ленты, в руках у всех винтовки, обрезы, охотничьи ружья. Есть настоящие строевые лошади, но больше мохноногих степных маштаков. У Романа и комиссара настоящие, киргизские седла с двумя луками, у остальных самодельные, а то и просто одни стремена.

Когда мы пришли на площадь, Роман и Кудряшов стояли в стороне с группой андроновцев и о чем-то разговаривали, изредка поглядывая