Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Отец взял документ, развернул.

— «Старосте села Андроновки господину М. В. Тарасенко», — прочитал отец.

— Не стесняйся, читай громче… Завтра все равно все село будет знать…

— «С получением сего соблаговолите оповестить всех рекрутов и старослужилых об их неукоснительной явке 19 апреля 1919 года в Тургайское воинское присутствие.

Всем иметь при себе документы, а также всем быть тепло одетыми, в крепкой обуви, с вещевыми мешками.

Обеспечение транспортом на вашей ответственности. Волох-Белов».

— Вот так, — сказал староста. — «С получением сего соблаговолите…» Вежливо…

— Кто такие Белов и Волох? — спросил отец.

— Это один человек. Такая у него длинная фамилия… Кто сейчас — не знаю, а был земским старостой. Эсер. Доводилось за одним столом ужинать… Любил поесть… От еды пьянел.

— Митрофан Власович! — обратился к старосте писарь. — Черт с ним, с этим Волохом-Беловым… Дело в другом…

— Как это «черт с ним»? Нет… Мне обязательно надо знать, кто он. Может, он колчаковец?..

— По документу видно, что за птица… Это ж мобилизация!

— Я согласен с тобой, и, по правилам, я этому документу должен дать законный ход… Но есть еще одна бумага… Ее сам прочитаю…

«Митрофан Власович! Получишь приказ насчет мобилизации в армию омского правителя — не исполняй! Как хочешь поступай, а ни одного штыка Саньке Колчаку! Не содействуй ничем. Иначе придется отвечать перед Советской властью по всей строгости военного времени», — Митрофан Власович свернул письмо вчетверо, спрятал в карман. — Кто написал — думаю, что объяснять вам не надо… Чьи слова «ни одного штыка Колчаку» — помните. «Ни одного колеса или полоза, ни фунта хлеба, ни фунта мяса Колчаку…»

— Роман? — удивились отец и писарь.

— Он самый… Роман.

— Откуда же попало письмо к тебе? Про отряд вон уже сколько недель ничего не слышно.

— Эх, Митрий, Митрий. У Романа всюду есть глаза и уши… В селе, в волости, дальше… Так-то. Письмишко доставлено точно по адресу. Сажусь за стол, открываю ящик, а оно лежит… В конверте. Правда, конверт из газеты, склеенный хлебным мякишем, но… Где сейчас фабричный конверт найдешь? Бумаги на казенное письмо не достать, а тут чтобы конверты лепить!

— Почему вы мне его сразу не показали?

— Думал, что ты мне его подсунул…

— И сейчас так думаете?

— Что думаю сейчас — не так важно, — сказал Тарасенко… Вообще я хотел к попу обратиться… Но, наверное, он устал… Вон какую красную проповедь прочитал.

— Зачем же про попа так?

— Между нами… Новости важные… Уфа, Перьма, Оренбург, Екатеринбург уже у красных. Прочувствованно про верховного… Насчет белого воинства, верного престолу и церкви… Насчет державы и порядка тоже убедительно… Хорошо язык подвешен… Если бы его дочь, а потом сын не запутались в революции пятого года, он, может, самим архиереем был бы… Башковитый. Да… Так что же вы мне посоветуете? Бумажке надо ход дать… Как же быть?

— Тот, кто служит и богу, и черту, всегда в беде оказывается, — приподнялся на своей постели дедушка. — Ты, Митроша, спасибо мне сказал, а сам такое сморозил, что и на голову не надеть. Ты людям служи… Пока смута. А рассеется, они найдут свою дорогу и про тебя не забудут.

— Спасибо, — откликнулся беззлобно староста. — Учту. Как это сделать? Подумаю. Как говорится — утро вечера мудрее… Давайте расходиться.

Гости ушли. Отец проводил их на улицу, запер сенные двери на засов, снял с гвоздя корзину — надо было поросят отправить к свинье. Поросята уже большие, заберутся в корзину — вдвоем не поднять. Отец нашел другой способ: берет корзину и с ней к двери. Подбегут поросята — отец в сенцы, потом во двор, к хлеву. А там уж поросята сами находят матку.

А я лежал на своем обычном месте и думал: что же будет завтра?

III

Новое утро, а заботы у меня все те же — напоить телят комнатной водой, расчесать скребничкой, почистить загончик, принести в ясли сена, потом уж ты вольный казак. Куда хочешь, туда и иди. И я иду. Пока со двора, на улицу.

Солнце взошло давненько, по всему видно, что день выдастся теплым, ласковым, с крыш будет капать, а под стрехами вырастут новые гирлянды красивых длинных сосулек. Степан вечером собьет их, чтобы они своей тяжестью не выдергивали из стрехи солому. На каждый удар сосновой жерди сосульки отвечают тонким звоном, срываются, ныряют в снежный сугроб.

Площадь, вся наша улица, крыши хат, школы, лавки — все-все блестит так, что глазам больно смотреть. Кричат вороны. Кричат не по-зимнему — со сжатым клювом, как будто у них рот набит кашей, — а во все горло:

— Кра-а-а! Кра-а-а! Кра-а-а!

Я понимаю ее, эту черно-серую воровку, и мне хочется вместе с ней кричать: «Кра-а-а! Кра-а-а!» А все потому, что в крике птицы торжество:

— Весна! Весна! Весна!

Весна. Верно. На бугре толоки рыжеют большие пятна. Это проталины. К полудню, когда солнце повиснет над хатами, по уличным дорогам, низинкам, овражкам побегут ручьи. Одни робкие, несмело пробивающие себе путь из-под толщи сугробов, другие — голосистые, резвые, сразу решительно заявляют о себе: слышно их за сто шагов. Есть еще Ревун. Это из Глухого провала врывается в Шарык мутный, бешеный поток. Слышно его во всех концах села. Ревет допоздна, потом голос его становится все глуше и глуше, пока не исчезнет совсем. Кажется, проревев весь день, Ревун к вечеру устает, его клонит в сон, он борется сам с собой и в конце концов сдается. Но это только кажется. Все проще. Когда солнце побежит к закату, неслышной поступью на улицы выбирается морозец, сковывает начавшие плыть снега, таяние прекращается. Ревун и его маленькие собратья умирают от водного голода. А завтра все проснется вновь.

Весна. Кричат вороны, но я все равно по-вороньему кричать не буду. Я выгну дугою шею, заржу, рысаком помчусь вдоль улицы.

Люблю свое село. Хорошее оно у нас. И степь кругом. И люди тоже хорошие. Зря говорит дедушка, что каждый сам по себе… Взять Соню Чумачку… Подарили ей партизаны двух лошадей. Привела она их домой, привязала к яслям, задала сена. Лошади жуют сено, а она стоит рядом и смеется. И слезы текут по щекам. Через недельку-другую плакать плакала, а смеяться совсем не смеялась: копна сена таяла на глазах. Пошла Соня по селу: не найдется ли охотника обменять сено на маштака? Маштак смирный, хорошо в борозде пойдет. Не нашлось охотника. Но на другой день против ворот Сониного двора выросла скирда. Это андроновцы поделились кормами. Кто пуд привез, кто два, кто десять,