Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Эй, вы, огольцы! Что вы делаете? — слышится чей-то резкий, сердитый окрик. Я не сразу понял, кого это касается, но на всякий случай поворачиваю поближе к берегу.

— А ну, выбирайтесь на берег! — требует тот же голос.

Мы послушно сходим со льда на берег. Перед нами вырастает фигура Родиона. Летом — пожарник, зимою — истопник сельской управы. Стоит он на обрыве, мы внизу, у самого уреза воды, и нам приходится смотреть на него снизу вверх.

— Что, дядя Родион?

— Они еще спрашивают! Вот возьму да надеру уши, тогда сразу поймете «что»!

Может и надрать. Таковы обычаи в нашем селе. Есть у тебя отец, нет ли, а каждый старший вправе прочитать тебе наставление, если ты сделал что-то не совсем хорошее, а то и за ухо оттаскать. Нельзя только бить. То право отца, матери, дедушки. Приходится все время, как говорится, оглядываться: что можно делать, что нельзя.

— За что же, дядя Родион? Мы ничего плохого не сделали, никак не ругались…

— Значит, бежать по льду, по-вашему, хорошо? А если утопнете? Что тогда будут делать ваши батьки-матки?

Да, это, действительно, вопрос: что наши отцы-матери будут делать, если мы провалимся под лед и оттуда не выберемся?

— Мы больше не будем, дядя Родион, мы так, по берегу, к мосту пойдем…

— Хорошо, — удовлетворенно говорит дядя Родион, спрыгивает с обрыва к нам. — Мне тоже надо туда… К мосту…

В руках Родиона длинный шест с привязанной к вершинке гирей.

— Что это у вас, дядя Родион? — спрашивает Кузя.

— Снаряд… Лед разбивать под мостом… Чтоб вода выступила и лед скорее пошел на дно. Годов десять назад тоже много льда нанесло под мост. Мост был новенький, только построили. Так лед часть свай посрезал… Как ножом… Пришлось заново строить. Зараз быки железом спереди окованы, а все равно может быть беда… Страшнее огня и воды ничего нет на свете. Надо бы все село кликнуть, да кто же это сделает? Власти никакой! Сидят люди по домам и светопреставления ждут, а его, может, и не будет…

Мы шагаем за Родионом, стараемся не пропустить ни одного его слова. Для нас с Кузей Родион самый интересный на свете человек: он был в «волости», когда туда привели красных разведчиков — Колю и трех его друзей-товарищей.

— Дядя Родион! — говорит Кузя.

— Чего?

— Вы… Не могли вы тогда прогнать колчаков, чтобы они не убивали красных партизан?

— Чем? Да и один я… Голыми руками рази ж справишься? И неизвестно было, кого поймали. Может, это бандиты, что скот воруют… Набросал кизяка в печку, домой пошел… Ну, поужинал, малость вздремнул и назад… Приказано было тепло держать в большой зале… Прихожу, а они… колчаки, значит, как раз выводят всех четверых во двор… На расстрел. У троих руки связаны, а Николай, он просторукий был. Колчаки стали ставить их к стенке. Один на колени упал… «Пощадите!» Николай поднял его, сказал: «Тимоша! Мы же большаки! Не показывай перед этой сволочью своей слабости. Пусть видят, как сражаются и умирают красные партизаны!» А тот стонет… «Жить… Жить… У меня пятеро детей!» А Николай ему в ответ: «У меня мать, сестра, невеста. Тебе пятьдесят, а мне двадцать… Думаешь, мне не хочется жить?» Николай поднял кулак: «Смерть колчаковцам!» Тут его и прошил офицер. Потом остальных другие прикончили. Тот, у кого пятеро детей, все равно не выдержал, заплакал… Я память потерял… Упал на землю и подняться не могу… Потом уполз в дежурку, отлежался, набросал в печку кизяка, домой пошел. Пять дней с постели не вставал. И сейчас вот рассказываю вам, а у самого в глазах темные пятна. Страшно, когда человек человека убивает. Днем колчаков Роман тоже пустил в распыл… Мало кому удалось убежать. Они — наших, наши — их. Так вот и идет война…

Родион останавливается, достает кисет, начинает сворачивать цигарку, долго высекает огонь. И видно, руки мелко-мелко дрожат.

— Трут плохой… Тряпичный… Если бы из березовой губки… Тот от одной искры начинает тлеть, — говорит Родион.

Мы молчим. Ждем, что он еще скажет.

— Помяните мое слово, а про Колю мы еще не все знаем, — совершенно неожиданно говорит он. — Почему он один был не со связанными руками? То-то же… А зараз, хлопцы, марш домой, если не хотите заболеть глотошной.

Мы не хотим заболеть глотошной, проворно выбираемся из-под моста на дорогу, бежим прочь. Я впереди, Кузя следом. Но бегу я не домой, а на наше гумно. Валенки промокли насквозь, портянки пропитаны водой. Как можно в таком виде заявиться домой? Ругать же станут. И дедушка, и мать. Бабушка сморщит нос, скажет:

— Непутевый какой-то растет!..

«Это я-то непутевый! — внутренне возмущаюсь я. — Будешь непутевым, если маленьких в семье один, а старших пять. Хорошо, что Степан никогда не учит меня, разговаривает со мной как с взрослым. А может, я и правда уже взрослый! Никому же не сказал, что ночью был у нас Роман и что это на нашей лошади он ускакал к своим друзьям и настиг колчаков».

— Слушай, Кузя, мне домой надо, телят пора уже давно кормить, а как пойдешь в таком виде. Давай обсушимся… Солнце… Под скирдою сядем, портянки расстелим… Не холодно будет.

— Давай, — соглашается Кузя.

— Тебя тоже ругают, если что не так?

— Не-е… Отец только спросил бы: «Чего это ты такой умный, сынок, до ушей не заболтался?»

Садимся под скирдой соломы, разуваемся, выкручиваем портянки, расстилаем на солнцепеке. Пусть сушатся. И валенки тоже. Не просохнут, конечно, но хоть обветрятся, и не будет видно, что насквозь пропитаны талой водой. Штанины выкручиваем. Вода по портянкам поднялась чуть не до колен.

Хотя солнце светило ярко, но еще не научилось греть. От наметов снега, лежавших на токах и на нашем тоже, тянуло холодом. Холод забирался под полушубок, под мокрые, хотя и отжатые штанины. Приходилось все время растирать ноги и бегать по гарману. Гарман с осени укрыт соломой. Местами она примерзла к земле, и когда ступишь на это место, сразу становится понятно, что такое зима. Портянки стали как железные. Ни на ногу навернуть, ни в карман спрятать. И есть хочется. И вообще, незачем было разуваться и расстилать на гармане портянки. Может, никто и не заметил бы, что валенки мокрые.

Мы снова бегаем по кругу, боремся, устав, садимся под скирдой, чтобы лучи солнца падали прямо на нас. Кузя снимает шапку, прячет в нее ноги. Я следую его примеру.