Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Я молча киваю головой. Взбираюсь на подоконник, приникаю носом к стеклу.

Вся площадь перед моими глазами. Догорает казенный амбар, отсветы огня золотисто-медными отблесками играют на куполах церкви, в окнах школы. Всюду люди, лошади под красивыми, настоящими седлами и вышитыми чепраками.

Когда солнце взошло, на площади было собрано около двухсот человек. Пинками, плетьми их построили в две шеренги.

Придерживая шапку рукой, к школе побежал казак — там разместился штаб отряда. Вскоре по ступенькам невысокого крылечка неторопливо спустился офицер — командир карателей Леонид Галкин. Шел медленно, поглядывая вокруг и поигрывая плетеной плеточкой с коротенькой ручкой. Было видно, что он любовался собой.

Галкин прошелся вдоль строя крестьян.

— Ну, что, господа мужички? Христопродавцы большевики пришлись вам по душе? А? Что и говорить, лозунги их за душу хватают: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Это все равно, что «Голодранцы, все до кучи!» На такой призыв и поумнее вас люди откликались. А вы уж, конечно, со щедрой душой: «Мучки надо? Пожалуйста! По две торбочки. Чтоб удобно было приторачивать к седлам. Сальца? Пожалуйста! Чтоб кондер не драл рот постнятиной. Холодно? Пожалуйста, овчины на жилетки!» Мне жаль вас. Забыть первейшую заповедь: быть защитником своего отечества… Это же бунт! Не явиться в воинское присутствие, отказаться сражаться за высшие национальные идеалы! Я понимаю, вы не сами это придумали, кто-то вас подбил на непослушание. Назовите предателей, и я всех отпущу по домам.

Андроновцы тяжело дышали друг другу в затылки, но ни один не решился заговорить. Да и что можно сказать, если в селе не было смутьянов, а просто висело два приказа: одна бумага казенная, другая — от Романа. И выходило по этим бумагам так, что кто хочет идти в колчаки — иди, не хочешь — оставайся дома.

— Господа мужики! Вы тянете с ответом. Напрасно. Это вам будет дорого стоить. Назовите тех, что сочувствует большевикам.

И опять никто не подал голоса.

— Вахмистр! Рассчитать на десятки. Девятых пороть, десятых… к праотцам, — распорядился Галкин.

Мужики стояли бледные, немигающими глазами смотрели на офицера.

— На первый-десятый рассчитайсь! — подал команду вахмистр.

— Что — оглохли? Уши позакладывало? Слушай мою команду: на первый-десятый рассчитайсь!

И опять молчание.

— Правофланговый! На левый фланг!

Это был Василий Пастух, грузный шестидесятилетний старик. Волоча больные, обутые в валенки ноги, он молча прошагал вдоль строя, занял указанное ему место. Вахмистру что-то не понравилось, он вывел старика из строя, поставил на четыре человека ближе к середине шеренги.

— На десятки рассчитайся!

Галкин усмехнулся, сказал:

— Да они и считать не умеют… Рассчитай сам. И приступайте… Что-то душновато, и работы много.

Да! Он так и сказал: «Работы много!»

Тыча каждого в грудь ручкой нагайки, вахмистр пробежал вдоль строя, глотая окончания, считал: пер… втор… три… И только поравнявшись с девятым и десятым, останавливался, громко произносил: девять! десять!

Следовавшие за вахмистром казаки хватали девятого и десятого, отводили в сторону. Десятым скручивали руки за спиной, завязывали глаза. Последним десятым был Василий Пастух.

Так вот для чего вахмистр переставлял старика ближе к середине! Раз не начал счета, так получи десятое место и — на тот свет!

К Василию Пастуху тоже подскочили каратели.

— Не сметь трогать меня погаными руками, — сказал старик. — Я сам стану, куда нужно.

— Ну что ж, оставьте его… — улыбнулся Галкин, самодовольно постегивая себя плеточкой по голенищу.

Пастух снял шапку, низко поклонился на все четыре стороны, перекрестился на церковь.

— Прощайте, люди добрые.

Отошел в сторону, опустился на колени, припал губами к земле.

— И ты, мать-сырая земля, прости и прими меня… А этих вот… Убивцев не принимай.

— Прекратить спектакль! — прошипел Галкин.

Вахмистр разрядил пистолет в затылок старого хлебороба…

— Пороть, — сказал Галкин.

Девятых начали пороть. Заставляли спустить штаны, лечь ничком на землю… Два дюжих казака всыпали по двадцать «горячих». После экзекуции мужики схватывались, поддерживая руками штаны, убегали за церковь, а уж оттуда в степь. Вдруг палачи вздумают еще раз рассчитать на десятки!

После порки каратели приступили к самой страшной и черной своей «работе» — расстрелу. Стреляли по очереди — вахмистр, унтера, рядовые. Галкин, стоя поодаль, наблюдал. Вот уже шесть трупов лежат на красной от крови траве, вот уже с десяток андроновцев, сомлев от вида человеческой крови, висят на руках товарищей, и те их уговаривают: «Ну же, ну же! Приди в себя, Аким!» Или Иван, или Степан, или Артемий…

Я лежал на подоконнике, смотрел во все глаза… Чтобы, если доведется столкнуться с карателями, потребовать с них за зуб челюсть, за палец — руку, за один волос — всю голову. До моего слуха доносятся отзвуки выстрелов… Сухие, совсем нестрашные щелчки. Страшно только то, что зеленая трава спорыш вокруг убитых делается красной. А семь обреченных стоят на коленях в сторонке, с завязанными глазами, и ждут своей очереди.

И вот в это время на площади появляется наш сельский батюшка — отец Илья. В черной развевающейся рясе, с большим крестом в руке, с трясущимися от волнения и негодования щеками — он был страшен. И во мне все затрепетало от радости. Илья Ильич покажет вам, чертовы колчаки!

— Что вы делаете? Прекратите! — кричит он. — Именем бога-отца, бога-сына, бога-духа святого заклинаю вас… Прекратите пролитие крови! — отец Илья грозно поднимает крест…

— Откуда взялся этот долгогривый? Почему оцепление пропустило его сюда? — шипит Галкин.

— Виноват, — козыряет вахмистр.

Галкин идет навстречу Илье Ильичу:

— Батюшка! Уважая ваш сан, прошу покинуть место экзекуции. Это не должно вас касаться, это зрелище не…

— Мой долг служителя православной церкви отвести карающую десницу от невинных!

— Невинных? — взвизгивает колчаковец. — А кто снабдил красных бандитов мукой, салом, овчинами? Не они ли, эти ваши овцы, дали красным тридцать молодых парней с полным вооружением и на лошадях? Не они ли не выполнили требования о явке в воинское присутствие? Уж не думаете ли вы, что своим заступничеством служите отечеству, вере?

— Не только думаю. Уверен, убежден! Это мой приход, больше десяти лет отправляю здесь церковные требы. Знаю каждого в лицо, по имени-отчеству… Этим святым распятием свидетельствую: сии несчастные невиновны!

— А мне известно, что все село сочувствует большевикам.

— Сочувствие не есть греховное деяние… За сочувствие не карают смертью… Мой сан…

— К черту ваш сан. Здесь погиб наш продовольственный отряд. Андроновцы повинны в его гибели.

— Нет! Ваш отряд был разгромлен красным отрядом… И с вами может случиться то же.

— Вы что хотите этим сказать?

— Два дня назад Красная Армия заняла Челябинск, Петропавловск, Кокчетав…. В Кустанае,