Степные миражи - Семен Данилович Пасько

class="p1">Роман сидел за столом, безучастный ко всему, отрешенно смотрел перед собой. Казалось, для него не существуют ни комиссар, ни люди, ни те страсти и тревоги, что заботили сейчас всю Андроновку: мужиков, женщин, стариков, молодых парней.

Дрогнула толпа, расступились ряды, к Кудряшову шагнул высокий мужчина. На ногах старенькие валенки, на голове — вылинявший черный платок. И борода. Ни у кого во всем селе не было такой. А я все-таки, наверное, первым узнал его. Это был староста Митрофан Власович Тарасенко.

— Товарищ комиссар! Я сто пудов хлеба жертвую детям Москвы. Сам и отвезу…

— Зачем же такие жертвы, — сухо сказал Кудряшов. — Пусть каждый подумает, посчитает, а излишки сдаст… Что касается тебя, гражданин Тарасенко, то и все двести сдашь. Как вы, товарищи андроновцы, думаете, не согнется бывший староста, если поступится двумястами пудов?

— Не согнется… У него хлеба два полных амбара…

— Ну, вот видишь, Митрофан Власович…

— Не увезти двести пудов… Это ж пять подвод…

— За подводы не беспокойся… Поможем… Товарищи! Предлагаю сейчас же телеграмму составить… — Кудряшов с минуту помолчал, потом медленно, выделяя каждое слови, продиктовал: — «Москва. Кремль. Председателю Совета Народных Комиссаров товарищу Ленину. Мы, жители села Андроновки Тургайской волости Акмолинской губернии, шлем голодающим детям Москвы и Петрограда три тысячи пудов хлеба. Да здравствует мировая революция». Кому поручим подписать? Сами выбирайте…

— Три тысячи? Многовато… Где же столько набрать зерна? — сказал Ферапонт Ферапонтыч Карась.

— Почему много? — возразил комиссар. — Давайте считать. Сто подвод по тридцать пудов на каждой… Вот и три тысячи. Дворов в селе триста шестьдесят… На круг по два мешка — неужто не найдется? А кое-кто и двадцать, и тридцать мешков может насыпать. Зеленя отличные… Урожай ожидается большой. Зачем же лежать страховому хлебу по чердакам и амбарам в то время, когда в России голодает народ! И не только голодают, а и умирают. Не звери ж мы, а люди!

— Люди, люди, — раздумчиво кивали головами андроновцы.

— Люди, люди, — бормотал Митрофан Тарасенко, а сам оглядывался по сторонам: как смотрят на него эти самые люди?

Платок сбился на бок, казалось, не уши он перевязал, а щеку — вроде вдруг зубы разболелись.

— Люди, люди, — сказал и Ферапонт Ферапонтыч, подходя к столу, за которым стоял Кудряшов. — Это правда. Люди. Перед всем народом скажу. Вот… Зимой у Сони Чумачки сена не хватило для лошадей. Тех, что отряд ей подарил. Так ей целую скирду навезли. Теперь она и отпахалась, и отсеялась. Как же не помочь детям, а? От себя даю пятнадцать пудов хлеба. Три чувала. Может, больше дам, но надо посмотреть. Что касаемо телеграммы Ленину… Товарищу Ленину… Можно отбить. Надо. А про три тысячи пудов лучше бы не отбивать. Вдруг не наберется, тогда что? Хлопать глазами…

— Ну, это ты зря, Карась, — перебил Ферапонта Ферапонтыча комиссар. — Хлопать глазами не придется… Считать я умею…

— Я тоже умею… И они вот умеют. При них давай и посчитаем. И даже если выйдет, что три тысячи пудов наберется, разве хуже будет, если в телеграмме скажем: «большой обоз хлеба»?

— Что лучше, что хуже — спорить не будем. А вот пуды можно и посчитать. Митрофан Власович насыплет сорок мешков? Насыплет. Мокряк даст шестьдесят? Даст. Это еще триста пудов. Пластунов — сто мешков. Три амбара доверху набиты хлебом. Так что не согнется. От него, от братьев Кутякиных, Ничипоренко и Голуба будет приниматься не только пшеница и рожь, но и овес, и ячмень, и рыжик. Так что они дадут в наш обоз еще тысячу пудов. Это уже сколько будет? Ага! То-то и оно, что две тысячи пудов. Неужто остальные дворы не соберут тысячу пудов? Вообще, мы и дополнительную телеграмму дадим… О том, что свое слово мы не только сдержали, но и сверх этого шлем… Сколько?.. Потом увидим.

Сходка молчала. Она думала. Для каждого жизнь соседа — открытая книга. Почему братьям Кутякиным, Ничипоренко, Голубу, Пластунову разрешалось сдавать зерно всякое, тоже всем известно: они на паях держали крупорушку, поэтому в их амбарах всегда было больше овса и ячменя, чем ржи и пшеницы. И, возможно, прикидывая в уме, что и сколько у кого можно взять для голодающих детей Москвы и Петрограда, каждый думал: «Неужто всем селом не доберем до трех тысяч? Особенно, если идет в зачет зерно всякое!» Говорю «каждый думал», потому что и отец, сосредоточенно глядя себе под ноги, напряженно морщил лоб, и дедушка тоже считал… Он взял посох под мышку, а сам что-то прикидывал на пальцах, шевелил губами. Потом посмотрел на моего отца, сказал:

— Наберется… На самогон меньше будете переводить хлеба.

— Я тоже так считаю: наберется, — согласился отец и поднял руку: — Товарищ Кудряшов! Три тысячи пудов выйдет… Пусть остается в телеграмме. Можно так ударить. А про подписи… Хорошо бы всем селом подписаться. Мужики, бабы, дети… Все до одного.

— А что? Интересно! — загудела вдруг вся площадь. — А то живем черт-те знает где, про нас никто ничего и не знает… А тут три тысячи пудов… Это же не баран чихал, а всей Москве до новины хватит.

— Пусть каждый свою подпись хлебом оплатит… И хлеб тот туда же, в обоз, — выкрикнул Ферапонт Ферапонтыч.

Комиссар почему-то растерялся, беспомощно посмотрел на безучастно сидевшего рядом Романа.

— Все правильно… Действуй, как найдешь нужным… Пройдусь, потом на квартиру… Что-то совсем расклеился… Да не смотри ты на меня такими глазами… Не железка в груди у меня, а живая человеческая душа.

Читатель, конечно, понимает, что этого разговора я не слышал. Не мог. И далеко был от стола, и говорилось все это шепотом. Чтобы вообще никто не слышал ни слова. Но я точно помню, что уже на следующий день эти слова повторялись в нашей хате.

— Никак я на тебя не смотрю… — сказал Кудряшов. — Хотя ты как с креста снятый. Ладно, иди… Сам обойдусь. Уж как выйдет.

Роман встал и пошел, пошатываясь, как пьяный. Сходка проводила его долгим, недоуменно-вопрошающим взглядом.

— Товарищи! Решим так. Телеграмму в Москву подпишем всем селом. Но… Полторы тысячи душ… Имя, отечество, фамилия. Значит, четыре с половиной тысячи слов. В каждом слове в среднем шесть-семь букв. Это тридцать тысяч букв. Каждая буква — это три-четыре знака азбуки Морзе. Значит, все подписи займут примерно сто тысяч телеграфных знаков. Можно передать. Телеграфный аппарат выдержит. Не в том дело. Вся сложность, что идет война. Страна напрягает силы, чтобы уничтожить последнюю опору буржуазии — Колчака. И вот… Ленину потребуется поговорить с фронтом. Как и что на