Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Илья Ильич кивал головой. Выходило, что он со всем согласен. И что денег на школу нет у людей, и что скот подбился, а сенокос на носу, и что….

Когда собравшиеся замолчали, Илья Ильич сообщил:

— На покупку дома деньги дала Советская власть. Еще идет война, еще колчаковцы и интервенты топчут нашу землю, а Советская власть думает о том, чтобы наши дети осенью сели за парты. Мы что же, упираться, кричать станем: «Не надо нам школы… У нас волы подбились?..» Дом для нас подходит. Ехать за ним не сегодня, а через неделю-полторы. Сперва пошлем в Щучинск своих людей. Пусть разметят сруб, разберут. Потом мы с подводами… Скот успеет отдохнуть. И туда, и обратно торопиться не будем. Поедем проселками… У меня барометр есть. Через три-четыре дня дождик выпадет, дороги совсем мягкими станут… Дом нужно поднять за одну ездку. Сложнее дело со сборкой. Думается, что вы справитесь и с этим. Вы же все мастера своего дела. Каждый умеет держать в руках и топор, и пилу, и долото, и рубанок.

— Без этого как вести хозяйство! — рассудительно сказал Родион, вечный истопник-пожарник бывшей сельуправы.

— Верно говорит Родька. Зуб в грабли вставить, косогон выстрогать, сруб на колодце починить… Без рукомесла в хозяйстве не обойтись.

И на этот раз Илья Ильич не откликнулся на замечания андроновцев.

— Думаю, — сказал он, — никто не откажется отработать положенное количество дней на сборке школы.

Возражающих не нашлось. Собрание закрыли. Все разошлись. Однако разошлись не совсем удовлетворенными, хотя о школе вопрос и решен.

Что-то нарушено в давних установившихся сельских традициях.

Когда старостой был Митрофан Власович, тот давал мужикам всласть наговориться, досыта наругаться, и только когда мужики начинали хватать друг дружку за грудки, раздавался властный голос. «Остановись! Все остановись! Кто согласен — отходи направо, кто не согласен — оставайся на месте».

Так как многие переругивались — кто лениво, кто запальчиво — и на сходке стоял сплошной галдеж, никто, конечно, не слышал, о чем идет речь, но все равно все дружно переходили направо. Зачем тянуть волынку, если после сходки их ждет двухведерный бочонок акцизного спирта.

Правда, все это было до войны, в мирные дни, но ведь и сейчас почти мир. Во всяком случае, колчаков так далеко загнали, что и слухи про них теперь никакие не доходят.

— Откуда ж ему знать, что мужику надобно, — придя домой, рассуждал дедушка. — Ведь он батюшка… Хотя… Ладно. Дай мне, старая, поесть, и я схожу.

— Куда еще? — почему-то возмутилась бабушка. — Сидел бы на завалинке, без тебя обойдутся.

— Они, могет, и обойдутся, да я без них не могу. Мало интересу. Правда, Сергей? Пойдем, брат, к Илье Ильичу… Мне кое про что поспрошать его надо.

И мы пошли. Я шел с радостью. Мне давно хотелось побывать в доме Ильи Ильича. Это не было простым любопытством. Желание это родилось вот почему.

Представьте себе вечер. Скот уже вернулся с выгона, лениво пережевывает жвачку, шумно вздыхая от сытости. Воздух пропитан запахами парного молока, полыни, овечьей шерсти и кизячного дымка. Многие андроновцы любили готовить ужин на свежем воздухе. И еда вкуснее, и в хате не будет жарко спать, и приятно. Пылает костерок, в казанке булькает варево, а ты сидишь или полулежишь, смотришь в огонь и следишь за тем, чтобы вовремя выкатить печеную картошку из жаркой золы. Потом здесь же, на раскинутом рушнике, и поужинать.

И вот в такие часы на площадь выплескивались звуки музыки.

В Андроновке были музыканты. И гармонисты, и балалаечники, и скрипачи. На бубне человек десять умели выстукивать разные мелодии. Врежет кто комаринского, гопака, барыню или польку-бабочку, так и старый не может устоять на месте. А вот поди ж ты… Эта музыка, которая называлась «фугибаха», всех завораживала. Что значит «фугибаха», никто не знал, но как только раздавались первые аккорды, все смолкало. Казалось, даже степь, земля заслушивались этими звуками. Что-то волшебное, неземное было в многоголосом звучании «фугибахов». И андроновцы, покоренные музыкой, забывали о еде, потом, когда музыка прекращалась, молча дохлебывали остывший кулеш, и все дивились про себя: «Что же оно такое, музыка?»

Это волшебство творила на фисгармонии попадья, сейчас просто жена Илья Ильича — Элеонора Сократовна. Заслышав эти звуки, я падал на траву, закидывал руки за затылок, смотрел в небо и слушал. Хотелось плакать и смеяться, грустить и радоваться, мечтать и огорчаться. И, конечно, куда-то идти. Далеко-далеко. И что-то делать. Чтобы всем дышалось свободно, легко, радостно.

Направляясь с дедушкой к директору еще не существующей неполной средней школы, я с трепетом ожидал встречи с этой самой фисгармонией. Какая она? Может, ящик такой? С ручкой. Крутишь, а из ящика несутся удивительные, многоцветные звуки. Из гармошки, даже трехрядной, из бубна, скрипки такие звуки извлечь невозможно. У этих инструментов больше легкого, забористого.

Ах, милашечка моя,

Я тебя утешу.

Куплю дохлую собаку,

На шею повешу.

Под фисгармонию не станешь ни плясать, ни частушки петь. Не тот тон. Музыка Элеоноры Сократовны остановит тебя, заставит не дышать, и ты не посмеешь ослушаться.

И еще меня, пока шли, занимало: «Неполная средняя…» Неполным может быть ведро, кувшин, ковш, мешок, но школа… Что значит «неполная»?

Дедушка постучал щеколдой, подождал, пока не сказали: «Да, войдите!», открыл дверь.

— Прошу, — сказал Илья Ильич.

Дедушка переступил порог, снял картуз, поискал глазами образа, чтобы осенить себя крестом.

— Не ищите. С некоторых пор икон в доме не держу, Иван Андронович. Садитесь.

Дедушка сел на стул, оперся руками на головку посоха. Я остался стоять у двери. И был рад, что Илья Ильич не обратил на меня внимания.

— Я вас слушаю, — сказал Илья Ильич.

На ногах Ильи Ильича что-то мягкое, из красной кожи, с толстыми войлочными подошвами, на плечах полосатый халат, подпоясанный тоненьким шелковым шнурком с кистями.

— Я насчет церкви, Илья Ильич, — сказал дедушка. — Извиняйте, что беспокою вас, но не могу… Неладно выходит. Как же оно будет без церкви-то?

— Вы же не богомольный человек. Даже в великие праздники не всегда посещали храм.

— Я не о себе. Я и дома могу помолиться, отдать богово богу. Я свое отжил. Остатки добираю. Я о тех, кто после нас придет… О детях вот… Внуках.

— Советская власть эту заботу полностью приняла на себя. Церковь не будет вмешиваться в школьные дела. Нужна широчайшая реформа всей системы образования, особенно начального.

— Конечно, вы люди образованные, вам виднее, — согласился дедушка. — Скажем так… Лошадь