Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Религия, действительно, была своеобразной уздечкой на душе народной, — усмехнулся директор. — Но не только уздечкой. Церковь часто прибегала к помощи и кнута, и пряника.

— Во! Ежели человек не хочет быть человеком, что делать с ним? Карой божьей настращать. Не боится бога — геенной огненной, дьяволом. С амвона слово осуждения сказать. Как же можно без церкви учить добру?

— На это я отвечу вам так: история государства Российского хранит столько примеров, достойных восхищения и подражания, что можно обойтись и без «жития святых» и всех евангельских и библейских заповедей. Великодушие, щедрость ума, нетерпимость ко злу и несправедливости, сострадание, любовь к народу… Все эти качества и без церкви можно взрастить. Нужны условия. Вот за это и идет борьба.

— И я про народ, — обрадовался дедушка. — Умрет кто… Без причастия, без отпевания хоронить что ль? Родился человек… Так и расти ему некрещеным? Не басурманы мы. Или прикажете в Тургайск везти дитя? Тридцать пять верст… Не шутка. Ежели выпадет в страду… Как можно в золотую пору золотые дни терять! Может быть, еще послужите народу?

— Я как раз и собираюсь это делать, для этого и отказался от священнического сана. Вообще, я давно хотел это сделать, да друзья не позволяли… Посчитали, что священнослужителем я больше принесу пользы общему делу. Сейчас война кончилась. Вот и решил поработать на ниве народного просвещения. Чего-либо другого делать не умею. Первый год, видимо, крайне трудно будет, а там уж начнем читать ребятам российскую словесность… Велика русская литература…

Дедушка слушал, кивал головой, а директор все говорил и говорил. Говорил по-русски, а я все равно не понимал его.

Когда к нам приезжали в гости казахи Сагат, Хаким, Сабир, Муса — друзья дедушки и моего отца — и начинали разговаривать между собой, то казалось, что они произносят одно невероятно длинное слово. Один начинает, другие по-очереди продолжают, пока не подойдут к концу. У Ильи Ильича каждое слово отделено от другого, можно разобрать что вот это «словесность», это — «литература», а добраться до смысла, понять, что говорит директор, невозможно. Мне казалось, что и дедушка не понимает Илью Ильича и только из вежливости глубокомысленно хмурит брови и согласно кивает головой. Вообще, мне показалось, что говорят они совсем на разных языках и о разном, мне и слушать нечего и незачем. Пока говорит Илья Ильич, я украдкой рассматриваю комнату. Большая. Четыре окна, на всех четырех окнах занавески. От потолка до пола. Из каждой можно сшить рубашку, а то и платье. Были бы у нас такие куски, всю семью одели бы. В левом углу железная кровать с железными спинками. На обоих спинках — картинки. На той спинке, что повыше, — пастушок играет на сопелке, а вокруг него в задумчивости стоит с десяток кудрявых белых ягнят. На той спинке, что пониже, — ставок с синей водой и два черных лебедя. Интересно. Будто есть черные лебеди. И в песнях поется только про лебедь белую. Ну да ладно… Может, белой краски не хватило, вон сколько изведено на белых барашков. Правый угол комнаты занимал высокий и узкий ящик с вделанными в него часами. Пока мы были у Ильи Ильича, дважды вверху раскрывались дверцы, показывалась кукушка, звонко говорила «ку-ку». Как живая! Первый раз два раза сказала «ку-ку», второй — три.

«Вот, наверное, дорого стоят эти часы, — подумал я. — Только на ящик сколько досок пошло… Да еще каких! Стол можно сбить. Гири, как золотые, а маятник… С чайное блюдце».

Рядом со мной стоял еще один ящик — продолговатый, из черного дерева. В его полированной поверхности отражались и я, и дедушка, и ноги Ильи Ильича в красной обувке, его же рука и красный обшлаг халата. Как в зеркале. На ящике — желтый подсвечник с тремя толстыми наполовину оплывшими свечами, стопка каких-то бумаг. Я смотрел на этот черный зеркальный ящик и не мог догадаться, для чего он? Если для посуды, то где же дверцы? А может быть, это и есть фисгармония, на которой Элеонора Сократовна исполняет свои «фугибахи». А выше, над ящиком, висел портрет босого старика с большой белой бородой. Обеими руками старик держался за ремешок, которым была подпоясана его сорочка. Глаза удивительные, синие-синие. Правый — широко раскрыт, смотрит на меня внимательно, хотя и без особой придирчивости, не то что Николай-угодник во время проповеди Ильи Ильича, а вот левый… Под мохнатой бровью лишь узенькая полоска глаза видна, а впечатление такое, будто она, эта щелочка, рассматривает и оценивает меня: «Кто ты таков? Не Иван Русаков? Тот как сел на конь — так хоть в воду, хоть в огонь!»

Глянул я на Илью Ильича, потом на портрет старика, снова на директора.

«Нет, не похожи… Может, это отец Элеоноры Сократовны? Или дедушка. У нее тоже ведь глаза синие какие-то».

Илья Ильич, видимо, заметил мое затруднение, сказал:

— Это, мальчик, портрет великого русского писателя Льва Николаевича Толстого. Не слышал такую фамилию?

— Не-е…

— Изучать будешь… Не скоро, конечно, но… Все у вас впереди. Да… Так на чем мы остановились, Иван Андронович?

— Не послужите ли обществу?

— Да, да. Я как раз это и делаю. А насчет церкви… Обещаю вам сохранить ее… Она еще пригодится нам. То есть Андроновке.

— А что если заместо вас священником дьяка поставить?

— Не советую. Всю церковную утварь пропьет. Какой же это будет пример для молодежи?

— Да уж пример куда хуже… Что ж… Извините, тогда мы пойдем…

— До свидания.

Вышли мы с дедушкой на улицу, побрели домой. Дедушка шел, время от времени останавливаяся, недоуменно пожимал плечами.

— Чудной человек этот наш Илья Ильич…

— Чего «чудной»?

— Говорит, будто по книге читает… Что там ни говори, а голова…

— Вы поняли, что он говорил?

— Чего же не понять? То, что мне нужно, я себе на ум брал, а что непонятно, пропускал мимо ушей… Все равно в голове не удержать. Уж больно все мудрено.

— А где у них фисгармония?

Дедушка так и застыл на месте.

— Как? Ты не видел ее? Рядом же с тобой стояла… Черный ящик.

— Черный ящик? На нем еще подсвечник стоял? И портрет над ним?.. На стене?

— Ну да.

Вот так. Стоял рядом и не дал себе труда внимательно присмотреться к этому волшебному инструменту! Обидно.

И пока шли домой, я все думал то о фисгармонии, то о портрете старика и его