Степные миражи - Семен Данилович Пасько

фронте? Или, наоборот, командующему фронтом потребуется срочно доложить Кремлю, как обстоят дела на позициях. А телеграф занят. Фамилии андроновцев передаются. Так вот, сделав доброе дело — направив хлеб столице, мы можем оказаться причиной какой-нибудь беды. А мы этого не хотим. Поэтому сделаем так: в сельском Совете хранится важный документ — подворная книга. Там на каждого графа заведена, в графе той есть все и про хозяина, и про его жену, и как сынов и дочерей зовут. Вот и поручим сельсовету отправить телеграмму, а отдельно написать список. Потом этот документ заверим печатью, заклеим в большой конверт, а сверху сургучом зальем. Выступим на Кокчетав, и пакет с собой захватим. Придем, сразу же на почту. И не так бросим, а по квитанции сдадим. Квитанция эта потом будет храниться в сельсовете. Письмо наше с подписями и эшелон с хлебом придут в Москву одновременно. Думаю, что вы возражать не станете… Чтобы подписи письмом.

Сходка согласилась. Действительно, как можно занимать провода целые сутки? И для чего? Чтобы фамилии андроновцев передать. Да уж если пошло на то, так письмом куда лучше. Телеграф — это же машина такая, напутать может, а писарь — живая душа, каждого в лицо знает, фамилию завсегда правильно напишет.

И я не просто стоял и наблюдал за происходящим, а думал: что такое «телеграфный аппарат»? Что значит «отбить» телеграмму?

Я видел аппараты. Один — это специальное приспособление к полотну сенокосилки, чтобы можно было убирать хлеб, другой — самогон гнать. Может быть, телеграфный аппарат — такая трубка, с одного конца постучать, а на другом услышат, поймут?.. Где только можно трубку такую взять, чтобы от Тургайска до Москвы достала?

И еще. Не верилось, что фамилии андроновцев — это сто тысяч каких-то знаков! Это ж… Это ж… Сколько! И сосчитать невозможно!

— Итак, товарищи! Давайте принимать окончательное решение. Повторяю текст телеграммы… «Москва. Кремль. Товарищу Владимиру Ильичу Ленину. Мы, нижеподписавшиеся, жители села Андроновки Тургайской волости Акмолинской губернии, шлем голодающим детям Москвы и Петрограда три тысячи пудов хлеба. И пусть этот хлеб будет нашим ударом по мировой буржуазии!» Кто с этим согласен — прошу поднять руки…

Сходка недоуменно охнула. Никто ничего не понимал. Телеграмма хорошая, слова тоже понятные, но зачем же руки поднимать? Кудряшов смотрит на андроновцев и тоже ничего не понимает…

— Мы же вроде договорились, — пожимает он плечами.

— Дозволь, Лексей, — сказал бывший наш староста. — Издавна у нас заведено… Не руками голосуем, а ногами…

— Как это?

— Ты скажи им так… Кто согласен, пусть вот сюда, вправо от тебя отойдет, кто не согласен — пусть на месте останется.

— Ну, что ж… Раз так принято… Давайте ногами голосовать. Кто согласен…

Конца фразы андроновцы не стали дожидаться, дружно пошли вправо… Так случилось, что мы — я, дедушка, отец, Степан — оказались впереди всех.

— Никто там не останется… Все в праведные перейдут, — сказал дедушка.

И не ошибся: действительно, все село, сместилось вправо от стола, за которым стоял Кудряшов. Комиссар улыбнулся, сказал:

— Хорошо… И солнце в глаза не будет бить… Но если раза четыре придется голосовать ногами… Мы же на старое место вернемся… — улыбнулся Кудряшов. — Теперь о том, с чем подходили ко мне… О священнике Илье Ильиче Полозове. Не пропал он, живой и невредимый… Вернется в село завтра, может быть, послезавтра, может, и через неделю, но вернется обязательно. Тогда и поклонитесь ему в ноги. А сейчас… По домам. Завтра рано вставать. И хлеб готовить, и мешки латать, и свозить к месту общего сбора. Счастливо вам.

Сходка расходилась медленно. Словно людям еще хотелось что-то послушать, о чем-то поговорить.

— Вроде тихий человек, этот Лексей, а головатый… Дай палец — руку по локоть отхватит, — сказал дедушка.

II

Не совсем точен был комиссар Алексей Кудряшов: не через день, не через два, не через неделю, а через две недели вернулся в село Илья Ильич. Не сразу узнали его. Все привыкли видеть попа в длинной рясе и скуфейке, из-под которой спускались на плечи длинные черные волосы. Иногда они были заплетены в косу, иногда нет, а тут вдруг он явился в кургузом темно-синего сукна френче, со следами погон на плечах, широченных галифе, яловых сапогах и… стриженый! Под ежик. На голове кепка с козырьком короче воробьиного носика. И так он странен был, что всякий, встретившись с ним, сперва потерянно останавливался, ошалело смотрел на Илью Ильича и только уж потом сдергивал с головы картуз.

— Здравствуйте…

И осекался. Сказать «батюшка» нельзя. Какой же он батюшка, если и стриженый, и одежда не та… Илья Ильич? Тоже, вроде, не с руки.

Вернулся Илья Ильич в Андроновку после полудня. Вытянул из колодца ведро воды, умылся, носовым платком вытер руки, лицо, шею, зашагал прямо в сельсовет.

— Добрый день, Борис Саввич!

— Здравствуйте! — вскочил со своего места Чумак. — Пожалуйста… Садитесь. Никак Илья Ильич?

— Он самый.

— Господи! Я сразу и не признал вас.

— Ничего. Привыкнешь. Я по делу…

— Ко мне?

— Ты же власть сейчас… Вам и решать сельские дела… Вернее, школьные.

— Школа сгорела… Какие теперь школьные дела?

— Школы нет, вот и появились школьные дела. Осень не за горами… Надо подумать, где детей учить.

— И это я должен решать?

— Конечно… Надо собрать людей. Тех, кто входит в комитет бедноты. Десятских собрать… И посоветоваться.

И собрали. Должно было прийти человек сорок. Пришло полсела. Отца дома не было: он уехал в степь посмотреть посевы. На собрание потащился дедушка.

— Товарищи! До начала учебного года мало осталось… — сказал Илья Ильич. — Пробежит это время так быстро, что не сумеем заметить. Придет пора сажать детей за парты. А где? Школы нет. Почему я беспокоюсь о школе? По долгу службы. Я назначен директором Андроновской неполной средней школы.

— Чего?

— Как это директором?

— А церковь? Кто править станет?

Эти и другие вопросы посыпались со всех сторон, как горох из дырявого мешка. Илья Ильич стоял, слушал и молчал. Мол, поговорите, мне спешить некуда, я подожду, пока выговоритесь. И люди выговорились, постепенно установилась тишина.

— Продолжим разговор о школе. Старая сгорела, нужно строить новую. У меня есть на примете дом. Большой. Восемь комнат. Четыре комнаты по одну сторону, четыре по другую. Посредине коридор. Правда, далековато отсюда… В Щучинске, но… Перевезти в Андроновку сруб не так уж трудно.

— За какие шиши купить-то! Лишний хлеб в Москву поехал… Другого чего в хозяйстве для продажи нет…

— Купило совсем притупилось…

— Перевозить не на чем… Скот подбился… В Кокчетав дорога как каменная…