Степные миражи - Семен Данилович Пасько

Это, наверное, там, где восходит солнце. Восток — восход. Вот бы посмотреть! Не на войну, не на то, как люди убивают друг друга, а на то, как солнце всходит из-за края земли. У нас оно, когда всходит, оранжевое, большое, с тележное колесо, а там, на Востоке, еще, наверное, больше — с колесо киргизской арбы.

Народ в Андроновке — каждый сам себе волость. Говори что хочешь, андроновец будет стоять, внимательно слушать, кивать головой, потом сделает все по-своему — как он считает нужным и правильным. А вот про войну, про Советскую власть… Андроновец верит, что еще рано успокаиваться.

После разгрома карательного отряда Галкина Роман Слюсарь и комиссар Алексей Кудряшов собрали сходку. Вечером, когда потушили пожар, похоронили жертвы колчаковцев. Пришли стар и млад.

Кудряшов сказал:

— Люди! Товарищи! Братья и сестры! Весь наш степной край отныне свободен. Для Андроновки, для всех нас началась мирная жизнь. Петропавловск, Кокчетав, Кустанай уже освобождены. Колчак еще огрызается. Долг каждого человека, гражданина своей новой Советской родины, — вступить в ряды рабоче-крестьянской Красной армии.

Андроновцы поняли призыв, многие здесь же, на сходке, записались в ряды Красной Армии. И те, у кого были лошадь, винтовка или обрез, крепкая обувь, и те, у кого ничего этого не было. Было лишь одно желание: победить! Чем?

— Там дадут, — отвечали они.

Роман и Кудряшов соглашались.

— Дадут. Конечно, товарищи, дадут. И оружие, и одежду.

Первые мирные дни. Не надо бояться зеленых и белых, анархистов и колчаков. И разбойники куда-то исчезли. В лавках еще нет сахару, керосину, спичек, про пряники, про материю на рубашку или штаны и говорить нечего, а все равно у всех людей вид такой, словно они идут на большой и светлый праздник. Если кто закручинится, никто равнодушно мимо не пройдет.

— Что ты, Ориша, нос повесила? С ума сошла, что ль? Вы поглядите на нее, люди добрые! Так и беду накликать недолго. Ты верь, надейся. Наших-то, красных мильоны… А то, может, и все тыщи. Колчаков кучка. Раздавят колчаков и возвернется твой… И мой возвернется. Заживем мы тогда с тобой, Ориша… Эге-ге!

— Дай-то бог! — крестилась Ориша или Ульяна, Парася или Лукерья, с новой силой ворочала домашние дела: косила сено, вязала снопы, метала солому в скирды, таскала мешки.

У меня новые друзья появились — два сына Бориса Чумака, Гриша и Аркаша. Верные хлопцы. А Гриша еще и умелец. Разгладит ладонями песок, возьмет в руки палочку, начинает чертить. Сперва без всякого смысла, а потом видишь — церковь наша выросла, сгоревшая школа, сгоревший казенный магазин. Поодаль — братская могила. В ней похоронены казненные колчаками андроновцы. На вершине могильного холма — пирамида из досок, на ней — красная звезда, вырубленная из толстого железа.

Старый Чумак не ушел с отрядом. Роман и Кудряшов оставили его в Андроновке за главного. Только не старостой он теперь зовется, а председателем сельского Совета.

На службу приходит чуть свет, садится за свой заляпанный чернилами стол, кладет перед собою грифельную доску, начинает выводить свою фамилию. Успехи большие. Без помощи писаря все чаще и чаще ему удается правильно вывести все буквы. Случалось, память изменяла, и тогда на доске вместо «Чумак» появлялось «Чмак». Ну, это ничего.

Учеба эта вынужденна. В Тургайск была отправлена какая-то важная бумага. Вместо подписи Чумак поставил на бумагу отпечаток большого пальца. Через неделю из волости пришло замечание: дескать, нехорошо, товарищи, посылать в высокие инстанции бумаги в грязных пятнах. Мы, дескать, понимаем, что трудно с бумагой, но выход надо как-то находить. И далее коротенькая приписка: «Просим Вас, Борис Саввич, взять бумажное дело в свои руки».

Будь жив Дмитрий Севастьянович, легче было бы председателю одолеть грамоту, но Дмитрия Севастьяновича нет. Пропал человек. Как иголка в стоге сена. Это после того, как его отвели колчаковцы в школу, в штаб Галкина.

Потом узнали о том, как и почему он погиб. Но это было позже. Не буду забегать вперед, расскажу все по порядку. Для этого придется вернуться к митингу, вернее — первой послевоенной сходке. Той самой, где шла запись андроновцев в Красную Армию, где решался вопрос о хлебе для голодающих детей Москвы и Петрограда.

Несколько андроновцев подступили к столу:

— Товарищ Слюсарь, товарищ комиссар! Всем селом пойдем Колчака воевать… Надо Илью… Отца Илью… Священника нашего надо бы позвать… Всем миром в ноги поклонимся ему. Семь крещеных душ спас от смерти.

— Хорошо, товарищи, хорошо. Об этом позже, — сказал Кудряшов. — Красная Армия на пути к Омску… Советская власть нуждается в нашей помощи. В Питере, в Петрограде то есть, колыбели нашей Октябрьской революции, в Москве, других рабочих центрах России, где для народа ткется ситец и сатин, делаются патроны и винтовки, куются косы и серпы, голодают дети, женщины и сами рабочие. Дети пухнут. Четверть фунта черного хлеба на сутки и никакого приварка… Женщины не могут кормить своих грудных детей… Нет молока. И малыши, только родившиеся на свет, умирают. Давайте, товарищи, организуем обоз хлеба. Под охраной нашего отряда он дойдет до Кокчетава, а там… Там мы отправим хлеб в Москву. Специальным составом. Прямо Ленину. Владимиру Ильичу Ленину. Пусть Москва, вся страна, лично Владимир Ильич знают, что есть в степи Андроновка и живут в ней отзывчивые люди, настоящие патриоты Советского отечества.

Сходка не откликнулась. Она молчала, думала. Тяжело, трудно, словно жернова ворочала.

Кто только не требовал у мужика хлеба. И он давал. Давал с кровью. Давал потому, что с ножом к горлу приставали. Сейчас просят… Можно дать, можно и не дать! Свои же! Что они сделают? Тоже пригрозят к стенке поставить? Нет, этого не может быть. Можно дать, но можно и не дать.

Дать потому, что дети пухнут, женщины не могут кормить детей… Какое молоко у голодной кормилицы? Не дать… Со степью шутки плохи. Она капризна, безжалостна, родит раз в два-три года, а то и раз в четыре. Если ты хозяин, стал настоящим степняком, не хочешь умереть «между хлебами», — то есть когда старый хлеб кончился, а до нового урожая еще месяца два — обязан иметь запас зерна на два-три года. Вот и приходится считать. И площадь, сходка то есть, считала. Неторопливо, сурово, строго, в раскладке на едоков и на десятины целины и залежей.

Кудряшов ждал. Он понимал андроновцев: страшно расставаться хлеборобу с хлебом. Вообще Алексей Кудряшов за многие месяцы боевого похода ближе узнал душу степняка. Расчетливого, скуповатого, но совсем не скареды. Осторожности и расчету научила его сама природа.