Степные миражи - Семен Данилович Пасько

живется. Про таких говорят: «Скоро у него на голове куры начнут грестись». Но и верблюдом Толаем не хочу быть. Не надо давать себя в обиду, но и так вот, по обиде, лишать человека жизни?… Нет! И таким, как наши телята, тоже не хочу быть. Ласковые, выйдешь во двор, они слезливыми глазами смотрят на тебя и хватают мягкими резиновыми губами твои руки… И все из-за горсти отрубей и кусочка хлеба.

На кого же мне походить?

Не знаю. Что правда, то прайда.

На Колю, красного разведчика, друга и помощника Романа Слюсаря, мне хотелось бы походить. А то и на самого Романа.

Дедушка стоит возле лежанки, с улыбкой смотрит на бабушку.

— Чему ты внука учишь? — спрашивает он.

— Жизни!

— Говоришь, что в бога веришь, а слова совсем не божецкие.

— Не наговаривай зря-то… Вчера вечером молитву сотворила и сегодня лоб перекрестила.

— Я не про то… Что в святом писании сказано? Ударили тебя по левой щеке — подставь правую, ударили по правой — подставляй левую… А ты как наставляешь? Ударили по щеке, так ты обидчику горло надвое… Волк ловок и силен, а живется ему одиноко и скучно, человек слаб, а когда в дружбе и согласии с другими… Эге!

Бабушка немного растеряна. По выражению ее глаз, сощуренных, внимательно смотрящих на мужа и одновременно обращенных внутрь себя, видно — она ищет самые точные слова для ответа.

— Не сбивай мальца… И мне не морочь голову. Не из своей головы выдумала. Так оно на свете идет.

Дедушка пожимает плечами. Он не знает, что сказать своей старухе. Война. Друг на друга идет народ. Подставишь щеку — голову оторвут.

В хату входят отец и «фершал» Иван Иванович. Он долго моет руки, долго вытирает их полотенцем.

— По всему видно, год будет урожайный, — говорит Иван Иванович.

— Вроде бы… Земля прогрелась, дождик теплый прошел… Для всего благодать.

Иван Иванович останавливается возле моей постели, откидывает с груди одеяло, заменившее с первого дня болезни овчину.

— Ну-с… Как мы себя чувствуем?

— Не знаю.

— Ага… Температуры, вроде, нет, глаза… Тоже нормальные — светлые, а не мутные. Так… — фельдшер долго обстукивает мою грудь и плечи, заглядывает в рот, потом начинает колдовать над моими ногами: мнет мышцы, стукает молоточком по коленной чашечке:

— Подними правую ногу.

Я пытаюсь это сделать и не могу: нога не повинуется мне. Она лежит как плеть.

— Ну, что же ты?

— Я хочу, а она не хочет…

— Тебя никто не пугал? Собака, скажем, не нападала?

— Нет.

— Никто не грозился уши надрать или побить?

— Родион… Но мы не испугались его. Он добрый.

— Кто это «мы»?

— Я и Кузя.

— Почему ругался Родион?

— Мы по льду Шарыка бегали… К мосту шли. Лед прогибался, он и поругал нас…

— Потом что было?

— Ничего. Сходили к мосту, когда замерзли, побежали сушиться. На наш ток…

— Солнце было, кругом снег, а тепло?.. Так?

— Так.

— Молодцы! У твоего сына, Данило, жесточайшая простуда с осложнением на ноги… Советую съездить в Раисовку… Там живет бабка Брайнина. Расскажи ей, что случилось, она снабдит тебя необходимыми лекарственными травами. Ему нужны горячие ванны. Утром и вечером.

Иван Иванович ушел. Я отвернулся к стене, закрыл глаза.

VI

Нашли колчаки нашу затерянную в степи Андроновку… Нашли по теплу, когда сбежали вешние воды, любую степную речку стало возможно переходить вброд.

Вступили в село, как воры, в те предрассветные часы, когда у людей самый сладкий сон, куры еще не покидали нашестов, утки только начинали задумываться — крякать или не крякать, будить хозяйку и хозяина или пусть еще поспят.

Тревожно и грозно загудел стопудовый колокол, сзывая людей на сход.

— Бом-бом-бом! Бом! Бом-бом-бом! Бом!

Все просыпаемся. Дедушка сползает с полатей, босыми ногами шлепает по полу, спешит к окну. Степан выскакивает в сенцы. Там в дверях есть щель — вся площадь видна.

— Что там? — свешивается с печки мать. — Пожар?

— С чего взяла?

— Вон же, на потолке сполохи играют.

— Хуже пожара… Колчаки на площади… Казенный магазин подожгли. Теперь польется кровь… Для острастки народу… Чтоб сразу каждый понимал — не шутки шутить приехали они.

— Свят, свят… Спаси и помилуй нас! — крестится бабушка.

Крестится и мать.

— Чем магазин-то помешал им?

Я лежу, вытягиваю шею, напрягаю слух. До чего же обидно! Подняться бы — тоже смотрел бы в окно.

Где-то грохнул выстрел, предсмертно завыла собака, всполошенно закудахтали чьи-то куры, надо всем взвился высокий душераздирающий женский крик.

— Началось… — обреченно говорит дедушка.

— Деда! Перенеси меня к окну. Хочу посмотреть, как магазин горит.

— Чего смотреть? Беда пришла в село…

— Помоги, деда!

— Помоги… Не диво это — несчастье… — заключает дедушка, но все же подставляет спину.

Хватаюсь за его шею руками, переезжаю к окну.

Магазин горит ярко, бесшумно. То и дело над крышей вскидываются султаны черного дыма, в воздухе плавают снопы искр. Со всех сторон доносятся крики и плач. Колчаковцы выгоняют из переулка на площадь человек двадцать андроновцев. Кто босиком, кто обут, кто одет, кто в одном нижнем белье. Провели к школе писаря нашего Митрия Севастьяновича.

Гудит колокол, пылает магазин, молча стоят тесной кучей андроновцы, оцепленные шеренгой вооруженных карателей, а колчаковцы все гонят и гонят новые группы мужиков.

— Штаны у колчаков красивые, — говорю я дедушке. — С лампасами. Мне бы такие.

— И не приведи такие носить, Сережа. Не́люди они… С детства атаманы вытравляют из них милосердие…

С треском распахивается дверь, в хату врываются трое колчаковцев.

— Кто хозяин?

— Нету… В Тургайск какую-то казенную бумагу повез, — степенно говорит дедушка.

— Значит, ты его заменишь.

— Рад бы… Да мне восьмой десяток… От сельских дел давно отошел.

— Не рассуждать! — рявкает колчаковец, хватает дедушку за грудки. — Выдавливать вас надо, сволочи!

Лицо дедушки багровеет, потом синеет, глаза закатываются под лоб.

«Удушит!» — и я изо всех сил кричу: — Не трожь!

Колчаковец отталкивает дедушку от себя. Дедушка падает.

— Цыц, щенок! — цедит сквозь зубы каратель.

— Немощный он, немощный! — взвизгивает бабушка. — Ноги у него вялые.

Каратель приподнимает мою ногу вверх, отпускает. С глухим стуком она падает на лавку. Боль в пятке такая, что какое-то время я ничего не вижу, не слышу, не соображаю.

Колчаковец выхватывает из кобуры наган, три пули одна за другой впиваются в потолок. Колчаковцы уходят. Дедушка медленно поднимается на ноги. Сизые облачка порохового дыма голубоватой кисеей растекаются по комнате.

— Смотри, Сережа, смотри теперь в окно. Смотри и запоминай! Доведется когда-нибудь столкнуться с ними — не торгуйся, а силком бери: за зуб — челюсть, за палец