Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Вы врете!

— Нет. Вот газета. Прочтите.

VII

Каратели гуляют уже двое суток. Намеревались сегодня вечером выступить в поход, но поп задержал их. Он оказался хлебосолом — Галкину преподнес индюка, а казакам — двух баранов. Гуляйте, веселитесь!

Пылает костер, на таганах в больших казанах кипит баранина, и громадный ковш ходит по кругу.

Во Полтавушке родился,

В распроклятый Крым попал…

— Распелись как, — шепчет дедушка. — На свою бы голову… Убивцы, душегубы, тати ночные-болотные.

Я лежу на лежанке, потихоньку шевелю ногами. Не отнялись они у меня. Болят, но завтра я уже смогу ступать.

— А отец… Он когда приедет? — спрашиваю я дедушку.

— Кто знает? Может, в Раисовке пережидает беду, а может, еще где…

…Просыпаюсь от звона стекол. Совсем где-то рядом торопливо, словно захлебываясь, разговаривает пулемет.

— Та-та-та-та-та-та! Та-та-та-та-та-та!

И стекла отзываются на эти «та-та», будто их лихорадка бьет.

Вскакивает с постели дедушка, всех будит.

— Ложитесь на пол. В окна не выглядывать! Бахнет шальная пуля — и крышка. Степа… Проснись… И тоже на пол… Стены толстые, пуля не пробьет. А я зараз вернусь.

Лежим на полу, прислушиваемся к звукам, долетающим с площади и улиц. Кто-то вскрикнул «А-а-а» и затих, дико заржала лошадь, задрожал от топота конских копыт наш земляной пол. Мне было страшно.

Вбегает дедушка, не скрывая радости:

— Не бойтесь. Еще стреляют, но скоро бандиту Галкину крышка… Красные в селе! Прищемят ему хвост, проклятому Зоиму…

Зоим — владыка всех ползучих гадов: гадюк, кобр, удавов и прочих ядовитых тварей. Он злобен, коварен и труслив, как все змеи. Если кого ужалит змея, то над пострадавшим читают заклинание. Они полно угроз, недомолвок и таинственности.

«Слушайте, змеи, и ты, Зоим, царь ползучих тварей, тоже слушай.

Стоит гора, а в той горе яма, а в той яме — камень. На том камне лежит Зоим… Я открыл тебя, аспид, к тебе мое слово. Спаси крещеного Ивана, иначе я отрежу тебе губы, вырвут зубы и жало твое поганое. Поднимется ветер, вознесет тебя в небо, бросит на камни горючие, придет погибель твоя. Аминь!»

Три раза надо повторить заклинание, высосать из раны яд — и человек спасен. Он будет жить.

Галкина тоже открыли. Не на камне, не в яме, а в школе… Теперь вырвут ему жало…

— Мы пойдем на площадь? — спрашиваю я дедушку.

— Ты-то с больными ногами как?

— Я же сам слез с лежанки. Уже можно потихоньку.

— Без вас обойдется… — сердито говорит мать. — Нечего совать голову туда, где вас не просят…

— Наши пришли… Ты лучше буханку хлеба припаси, чтобы встретить людей честь по чести. Спасители они же… И попу люди должны в ноги поклониться. И еще видел там одного мужика… В картузе… Околыш красный. Уж не Данило ли?

Мать схватывается, выбегает в сени, хлопает наружная дверь. Значит, можно и нам идти на площадь.

На улице светло, как днем. Горит школа. И рассвет близок. Светляками носятся искры. У церковной ограды, сбившись в беспорядочную кучу, стоят обезоруженные каратели. Цепь партизан держит их под прицелом. На школьном дворе прохаживается Галкин. Хмурый, одинокий. У сарайчика, прислонившись левым плечом к двери, лежит вахмистр, кровь стекает по виску.

За каменной тумбой стоят Роман и комиссар Кудряшов. На Романе громадная папаха с красной лентой наискосок.

— Слушай, Галкин, — обращается к колчаковцу Кудряшов. — Сдавайся. Твоя песенка спета.

— А ты, стерва, возьми меня сам.

— Брось пушку. Руки скручу так, что и сам потом не раскручу.

Галкин снова продолжает мерить шагами двор, упрямо, сосредоточенно, как будто это главное в жизни.

— Слушай, Галкин, а ты ведь трус. Боишься сдаться.

— Я русский офицер. Офицеры не сдаются!

— Ты прежде всего дурак, а потом уж… Обер-каратель. Мы наведывались, между прочим, в Марамоновку… К твоему отцу.

— Ты? Ты? — задыхаясь, хрипит Галкин.

— Все убивался старик… Что за сыновья? Один в большевики подался… Ладно, говорит, это вроде моды… Но чтобы мой сын, умница, хозяин, палачом стал?

— Ты, красная гадина, отца не трогай, — и Галкин стреляет в тумбу. Мелкие осколки кирпича разлетаются в стороны.

— Людей поранишь, — говорит Кудряшов. — Стрелять и я умею.

— Ну и стреляй! — Галкин выпячивает грудь. — Стреляй! Вот он я.

— Ты мне нужен живым. Чтобы представить тебя военному трибуналу. Так что не могу, Леонид… Ворсонофьевич.

Каратель рвет ворот френча, ртом ловит воздух.

— Это ты? Это ты?.. Тот, что Романа просвещал?..

— Он самый… — отвечает комиссар.

— Ах ты ж гад! Вот как ты платишь за хлеб-соль! Я еще тогда тебя раскусил, какая ты сволочь… — и снова две пули высекают искры из тумбы. — Ненавижу!

— Ну, Леонид, хватит… Это я, Роман, — и командир отряда шагнул в ворота школьного двора. — Вот, дорогой брат, где пришлось свидеться… Не ожидал… По твоим глазам вижу, что ты тоже не ожидал этой встречи.

Галкин какое-то мгновение дико смотрит на Романа, потом истерически кричит:

— Не подходи! Убью!

Роман продолжает медленно наступать на брата.

— Убивай. Пусть люди смотрят, как младший брат убивает старшего. Единокровного… Убивай. Меня немецкая пуля не взяла. На пруду колчаковская пуля не достала. Убивай уж ты. Палачи, они все такие… Мать-отца родных не пощадят.

Галкин продолжает пятиться.

— Не бреши… Я не такой… Ты же меня знаешь…

— Знаю. А в палачи пошел… И чужую фамилию взял.

— Не подходи! — Галкин останавливается, медленно поднимает наган. — Убью!

— А я подойду. Мне интересно… Теперь, когда побежал Колчак, когда не за горами мир, мне интересно умереть от пули родного брата.

Галкин швыряет наган в сторону, поворачивается, бежит к школе, ныряет в дверной проем, откуда жаркими языками вырывалось пламя. Вся площадь в ужасе ахает.

— Господи! Живым в огонь бросился!

— Вот оно как судьба наказывает, если ты поступал по несправедливости.

— Туда кату и дорога.

Слюсарь с минуту смотрит на дверь, расстегивает воротник гимнастерки, поворачивается, идет назад, но, покачнувшись, хватается обеими руками за штакетины.

— Алексей! Тушить пожар. Скомандуй… Спасайте, что можно спасти.

Глава третья

I

Вот и мир настал. Для Андроновки и всей Тургайской волости. Все говорят, что до того дня, когда прозвучит последний выстрел, еще далеко. Как до Москвы. Может, и дальше. Люди еще убивают друг друга в Сибири, на Дальнем Востоке.

Сибирь — это понятно. Наша Андроновка тоже Сибирь, входит в Акмолинскую губернию, а вот Дальний Восток… Не знаю, что это такое и где это. Разобраться все же можно.

Дальний, значит, далеко. Восток?