Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Что случилось? — крикнул ребятам Илья Ильич.

— Колчак… Тот, что в огонь бросился… Там лежит…

Илья Ильич взобрался на уцелевший нижний венец, заглянул вниз и тут же спрыгнул на землю. И мы Тихонько подошли, заглянули туда же. И лучше бы не делали этого: неприятно смотреть на полуобгорелый человеческий труп.

— Всем разойтись… На сегодня хватит… Кого позову, прошу прийти сюда вечером… Надо будет зарыть…

Он так и сказал: «Зарыть»! Не «похоронить», а «зарыть».

Видно, правильно: врагов не хоронят, их закапывают или зарывают в землю.

IV

Вечер. На заднем дворе, возле парников, горит костер. Дедушка поддерживает огонь, бабушка лапшу режет, мать с варениками возится. Ужин будет из двух блюд: лапша, заправленная старым свиным салом, и вареники с творогом.

Мы с Кузей сидим возле костра, смотрим в огонь, ждем ужина. Кузю мать моя задержала специально. Кузя отказываться было начал, но ему не дали договорить.

— Знаю, Кузя… Ты не голоден, ты домой побежишь, там для тебя что-то очень вкусное мать приготовила… А ты возьми и останься. Отведаешь с нами лапши, вареников с творогом, запьешь все парным молоком с бубликами. Сухими. Потом уж домой побежишь — доужинывать. Хорошо?

И Кузя остался.

— Ну, а еще про что говорил Илья Ильич? — спрашивает дедушка, подкладывая под казан сучья.

— Разве ж можно все запомнить? — возмущаюсь я.

— Я не про все и спрашиваю, а только про то, что запомнили… И ты, и Кузя вот.

— Про вечный винт… Про солнце, про звезды… Про вечный огонь… И что никто этого огня не зажигал.

— Это сам Илья Ильич говорил или те… мудрецы древние, а он только по ихнему следу шел?

— По ихнему следу…

— Вот так оно и бывает… Солнце, звезды огнем стали.

— Разве это не так? На солнце даже смотреть нельзя.

— Нельзя. Так это. А что оно такое солнце — никто не знает. Образованные люди не могут дознаться, а нам, гречкосеям… — и дедушка, безнадежно махнув рукой, вновь шевелит хворост под казаном. — Эге! Рукой бы до солнца дотянуться, тогда можно было бы сказать, из чего оно. А вообще, идите в школу, постигайте науку, и про греков тож, тогда может и отгадаете, что такое солнце и что такое звезды. Если, конечно, у вас ума достанет. А не достанет, что ж… Будете хлеб сеять. На хлеборобе вся земля держится, без хлебороба не могут обойтись ни цари, ни генералы, ни другой чиновный люд. Хлебороб всему голова.

— Что с колчаком сделают? Неужто возьмут и вывезут в овраг? — Это мать вступает в разговор.

— Ежели б на свалку, так не стал бы Илья работу прекращать. Зароют. Ребята же вот говорят… Сказал: «Зарыть». Собьют ящик, сложат в него кости, или что там от него осталось, крышкой заколотят и свезут… Где-нибудь рядом с кладбищем и похоронят… Места там много… Да мертвому много места и не надо.

— Почему рядом? — спрашивает Кузя.

— Известно почему. Самоубивец. Их завсегда рядом с погостом хоронят. И колчак. Палач. Не по-христиански поступал. Так что ж? Мы ему христианский долг отдавать станем? Не-ет…

Потрескивают сучья под казанком, лопаются, разбрызгивая искры вокруг. Дедушка хмурит брови.

— И кто придумал эту осину! Вроде горит, а жару никакого. И все время стреляет. Того и гляди, искра в одежду угодит и дырку прожгет. Ежели бог сотворил, так за эту дереву его б по рукам, по рукам…

— Дедушка! — говорю я. — Бесконечный винт… Что это такое? Неужто у него в самом деле нет конца? Так и до неба можно им достать?

— Гм, — усмехается дедушка. — До неба… От подбородка до носа не достанет…

— Как так?

— Возьмем шестерню… Или кольцо. Обыкновенное кольцо. Ну, перстень. Что на палец девчата одевают по праздникам. Разве у них есть начало и конец?

Я пожимаю плечами. При чем тут кольца, шестерни? Никакой связи с бесконечным винтом.

— Поди принеси точило, — велит мне дедушка.

— Зачем?

— Бесконечный винт покажу… Чтоб плечами не дергал…

Бегу в амбарушку, снимаю с полки наждачное точило, возвращаюсь к костру. Дедушка берет точило из моих рук, пристраивает его у себя на коленях, начинает крутить ручку. Все шестеренки приходят в движение.

— Ищите ваш бесконечный винт.

Мы ищем и не находим. Ничего бесконечного здесь нет. Все маленькое.

Дедушка снисходительно улыбается. Мол, тоже мне, будущие грамотеи, а такого пустяка как бесконечный винт найти не могут.

— Вот за этим червячком последите, — советует.

Следим. Вертится. Похож, действительно, на червяка. Переворачиваясь, он вертит шестеренку, а та — другие шестеренки, другие шестеренки вертят уже валик самого наждака.

— Вот этот червяк и есть ваш бесконечный винт… — строго говорит дедушка.

— Так это его и сделал он?

— Не знаю, кто придумал этого червяка, — отвечает дедушка, — я с червяком купил точило. В Полтаве… Когда уж сюда собрались ехать. Пять карбованцев отвалил. Не жалко. Сколько годов служит и еще столько же послужит… Топор, нож, сегменты к полотну сенокосилки, косу-литовку… Все можно наточить.

Верно. Все можно наточить, а только червяк этот так просто, так незамысловато выглядит, что можно только удивляться. Стоило ли помнить две с половиной тысячи лет человека, изобревшего эту невзрачную железку!

Говорят, невежество воинственно. В те же годы и я был воинственным. Даже если бы мне сказали, что колесо — величайшее изобретение человечества, я бы не поверил. Подумаешь колесо!

Лапша готова. Мать снимает казан с таганка, ставит на землю, рядом с рушником, на котором разложены ложки, хлеб, несколько головок чеснока и лука.

— Давайте ужинать, — говорит она. — Пока светло. А то стемнеет, еще вместо рта кто-нибудь к уху ложку потянет. Мама! (Это уже обращение к бабушке.) Где ваш стульчик? Ага… Придвигайтесь.

Бабушка придвигается вместе со своей маленькой скамеечкой.

Черпаем прямо из казана. Лапша пахнет дымком, луком и старым-старым свиным салом. Я не люблю старого сала, но любая еда, приготовленная на свежем воздухе, всегда вкусная.

Жаль, что сегодня Элеонора Сократовна не будет играть свои «фугибахи». Нельзя. Вот-вот должны провезти останки Галкина на кладбище. Чтоб не подумал палач, что это по нему плачет и торжественно поет фисгармония.

Хоть и медленно, а варево убывает. Все глубже приходится опускать в казан руку с ложкой.

Наконец, сюда, на задворки, доносится скрип телеги, стук колес по твердой дороге. Бабушка кладет ложку на рушник, крестится. Дедушка возмущенно говорит:

— Еще чего, старая, придумала?

— Православная ж душа, — шепотом отвечает бабушка.

— Православная… Душа… До того, как лоб крестить, подумала бы про куму Матрену, про тех, у кого кормильцев застрелил Галкин, кого шомполами да плетюганами