Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Партячейка совместно с сельским Советом решили: присвоить имя Николая Тихоновича Казака вашей школе… — говорит Кудряшов. — Чтоб школа была не просто школа, а андроновская неполная средняя школа имени героя гражданской войны Н. Т. Казака. Если вы согласны, то просьба поддержать наше решение, и мы вместе будем ходатайствовать перед вышестоящими органами.

Какое-то мгновение в зале стоит тишина, а потом взрываются аплодисменты.

— Вот и все… Если будут вопросы — ответим…

Вопросов ни у кого не было.

Я возвращался домой далеко после полудня. Шел и думал о том, что слышал и видел.

Хорошо-то как, что Колю не забыли…

Глава четвертая

I

«Детство… Какое оно? Розовое, беззаботное, окрашенное светлой радостью веселых игр и забав, озорства и шалостей?»

«А может быть детство — пора первых незаслуженных слез, мучительных раздумий о добре, зле, счастье, и горе необратимых потерь?»

«Не знаю. Вероятно, было все: и радости, и огорчения, и обиды, не было разве что поиска жизненных троп и дорог, раздумий о добре и зле, счастье и горе».

Да, были и огорчения, и обиды. Но как степные миражи исчезают с первым появлением в небе кучевых облаков, так и обиды и огорчения исчезают по мере удаления от них. Даже больше того, они приобретают черты романтичности, влекут к себе, заставляют восхищаться тем, что было когда-то.

Кобчик… Сколько пришлось пережить из-за этого маленького сокола.

Вечно голодный, готовый каждую минуту вонзить в мою руку свои острые когти, он, этот пернатый красавец, гроза мышей, сусликов, саранчи, держал меня в напряжении и постоянной тревоге.

Началось это так. Вечером, когда вся семья была в сборе, отец сказал:

— Ну, мужик, собирайся. Завтра поедем на базар. В Тургайск.

«Мужик» — это обращение ко мне. От радости я даже подпрыгнул. «Мужику» одиннадцать лет, осенью сядет за парту в четвертом классе, а дальше своего села еще нигде не бывал. И вдруг такое счастье!

Дорога идет через села, хутора, аулы. Какие — я не знал, но про то, что придется проезжать Гавриловское, Черные Отруба, мне было известно точно. Сколько раз я слышал эти названия от отца, когда он возвращался из Тургайска.

Я не заставил просить себя дважды. Полез под лавку, достал сапоги, поставил возле лежанки. Мать подала портянки. Я бережно повесил их на голенища. Проснусь — быстренько обуюсь, накину на плечи пиджачок, и готов мужик в далекий захватывающий путь.

Как ни велико было волнение, уснул я быстро. Разбудили меня затемно.

— Живее… Лошадь запряжена, — шепотом сказал отец.

— Сейчас, — тоже почему-то шепотом ответил я.

Село еще спало. Не пели даже петухи. Только у Долгого моста нас облаяла бродячая собака.

— Тьфу на тебя, дура облезлая, — выругался отец.

Я любил нашу лошадь. Не за то что она безотказна в работе, смирная, а за «биографию». Она у нее необычная. Когда был разгромлен карательный отряд Галкина, к нам пришел ночевать Роман Слюсарь. Пришел расстроенный, будто не в себе. Отец налил ему полный ковш самогону. Роман выпил, поговорил и с дедушкой, и с отцом, а потом уснул.

Перед тем как уйти из села, Роман сказал:

— Данило Иванович! У вас в деннике стоит строевой конь. Моя лошадь совсем обезножилась. Не одну тысячу верст прошла подо мной… Так что придется реквизировать вашего рысака. Для армии…

Мать побледнела, отец растерянно развел руками.

— Как же я без коня? Дети, семья…

— Я другую дам взамен. Настоящую, ломовую. Сейчас она тощая, вид такой, что хоть веди на живодерню, но… В лошадях я понимаю толк, так что верь, Данило Иванович… До сенокоса еще далеко, успеет поправиться. А ваш рысак мне нужен сейчас, сегодня… Для окончательного разгрома банд, и Колчака тоже. За вас же бьемся, живота своего не щадим…

— Про то никто ничего не говорит. Что правда, то правда. Колчаки эти в печенках сидят.

— То-то и оно. Значит, по рукам?

— А колесо в придачу дашь?

— Какое колесо?

— Заднее. Для телеги. Ступица рассохлась, спицы поизгнили, втулка истерлась… Обестележился. Не на чем на пашню выехать.

— Можно. Это можно. Колесо — не вещь.

Жеребца Журку свели со двора, а к нам доставили тощего, бурой масти мерина по кличке Батареец и чудесные, тюменской работы дрожки на железном ходу. И колес в дрожках не одно, а четыре, с голубеньким узором на ободах.

Прошло три года с той поры, как отшумела в нашем краю гражданская война, и все эти годы верой и правдой служит нам Батареец. И всех удивляет его хладнокровие, если можно так говорить о животном. Дадут Батарейцу овса, сами спрячутся, переждут какое-то время, а потом возьмут да и выстрелят из ружья в воздух. Батареец даже головы не поднимет, только слегка одним ухом поведет.

— Что ж, военный… Пушку возил. А пушка разве так бабахает? Эге! Привык.

Степное утро удивительно. Солнце только всходит. Воздух до того прозрачен, что можно разглядеть предметы за сорок — пятьдесят километров. Табуны лошадей, отары овец, березовые колки, аулы, села — как на ладони. Серо-синее небо без единого облачка. А пригреет, все исчезает. И рощи, и села, и аулы. По степи разливаются призрачные озера, вырастают горы, сказочные дворцы, причудливых очертаний шпили.

— Что это? — спрашиваю я отца.

— Мираж. Марево. Красиво?

— Красиво. А что такое «мираж»?

— Да вот это же самое. В пятом классе будете проходить. Поймешь. Воздух нагревается, течет, играет, переливается… Ну и получаются картины…

Из-под султана ковыля выпархивает жаворонок — самая любимая пташка степняка. Потрепетав крыльями, он вдруг стремительно, почти вертикально, начинает подниматься в синеву небес. Выше и выше. Вот уже только маленькая точечка маячит. Еще мгновение, и она исчезает. Лишь песенка жаворонка, чистая, как родничок, звенит над степью.

Прекрасна степь. Едешь, а вдоль дороги столбиками стоят и удивленно посвистывают суслики, на геодезических вышках сидят коршуны, в небе парят орлы, высматривая добычу, в раздолах кружат чибисы. Крик у них нежный, похожий на детский плач.

«Чьи вы? Чьи вы?»

Отец улыбается.

— Свои, андроновские.

Неторопливо бежит лошадь, убаюкивающе позванивают дрожки, стелется за нами шлейфик пыли. Ветер сносит ее в сторону, она медленно оседает на головки типчака, шелковые волосы ковыля. Пыль эта особенная. Она пахнет землей и травами, солнцем и полынью, степным простором и медом, дикой коноплей и земляникой. От немого восторга сладко замирает сердце. Хочется вдыхать и