Степные миражи - Семен Данилович Пасько

животом на чашу. Еще усилие, и я наверху. Отсюда хорошо видны Нижняя улица, гумна, скалы Шарыка, за ним — выгон, лошади, среди них и Батареец. Его всегда узнаешь: живот как бочка. От старости, наверное.

Смотрю вверх. Стремительно убегает в небо шестигранник колокольни. Звенят, как струны, расчалки, поддерживающие крест. Показалось, что крест падает. Даже страшно стало. Пригляделся, а это — высоко-высоко облако плывет. На верхнем карнизе сидит кобчик. Там — гнездо. Всего-то метра три! И грань не отвесная, а наклонена внутрь. Вдоль угла прибиты планки. Между обшивкой и планками — щели, да такие, что пальцы свободно пролезут. Хорошо! Между поперечными досками тоже щели. Переступай, как по лестнице. Если что и беспокоило, так это старый кобчик. Все-таки сокол, хищник. Клюв острый, загнут крючком, долбанет — не обрадуешься.

«Может быть, бросить эту затею?» — думаю я, но то была минутная слабость. Уж если по трубе взобрался сюда, то несчастные три сажени одолею и подавно!

Ползу к коньку крыши, с него перебираюсь на цоколь колокольни. Задрав повыше правую ногу, нащупываю щель, осторожно поднимаюсь. Левая нога тоже находит опору. Первый шаг сделан! Стою на пальцах, засунутых в щели, держусь и руками: правой за планку, левой за поперечную доску. Чувствую, что добраться до гнезда не так-то просто. Очень уж мал угол наклона. Даже вздохнуть как следует нельзя. Грудь делается шире, тебя невольно отклоняет назад. Малейшее неосторожное движение — и можно потерять равновесие. Нос и тот мешает. Приходится щекой прижиматься к доскам. А они шершавые, колючие.

Постояв немного, переношу тяжесть тела на левую ногу, правую подвигаю выше.

Всего два шага сделано, а уже и вовсе трудно дышать. В груди столько накопилось воздуху, что кажется: еще немного — и взорвусь. Сердце то замирает, то бешено колотится, словно ему тесно.

Еще два шага. Осторожные, расчетливые. С этой головокружительной высоты мне видны не только дома Нижней улицы, а и вода в Шарыкской запруде. Какая-то женщина стирает на берегу белье. Валек в ее руках как маятник: взлетает вверх, падает вниз. Отчетливо слышны удары. Большой колокол глухо, с достоинством откликается на них. Странно лишь, что звуки с реки долетают с опозданием.

Еще шаг. Еще и еще. Пальцы ног устали, дрожат. Подозрительно болят голенные мышцы. Не схватила бы судорога. И щека ноет. Видно, ободрал о доски.

До карниза рукой подать. Я знаю об этом по доске. Широкая, с сучком, она как раз на уровне карниза. Я приметил ее, эту доску. Осталось провести заключительную часть операции: взять кобчика, да вот несчастье — не могу в ту сторону повернуть голову. Обидно. Как это я не догадался сразу, когда начал подъем, повернуть голову влево?! Гнездо же с этой стороны!

Ни тревоги, ни страха. Лениво ползут мысли. Так тебе и надо. Не достанешь сокола — в другой раз умнее будешь.

Словно кто-то сторонний подсказывает: не торопись, выбери самое устойчивое положение, переведи дух, откинь голову назад и повернешься лицом туда, куда надо.

Что ж, это выход. Ничего лучшего не придумаешь.

Когда повернул голову, прямо перед глазами увидел гнездо. В нем три птенца. Желтоватые глаза настороженно смотрят на меня.

Трех мне не надо. Мне нужен всего один! Крайний самый большой. Вот бы его взять!

— Иди сюда, иди… Не бойся, — шепчу я.

Птенец шарахается от руки, натыкается на братцев и на какой-то миг показывает мне спину. Секунда, и в моих плотно сжатых пальцах бьется теплое, вздрагивающее тельце хищника. Испуганно, готовое вырваться из груди, стучит сердце соколенка.

Заталкиваю добычу в карман. Головой вниз. Птенец может задохнуться, но иначе этого дикаря в карман не посадишь. Вцепится когтями — не оторвешь, да и рулевые перья можно помять. Пусть уж так, головой вниз, авось выживет. Кобчики — птицы живучие.

Теперь назад! Шарю левой ногой. Всюду сплошные доски, ни одной щели. Если бы прошел дождь в момент, когда я взбирался, подумал бы, доски набухли от влаги и сомкнулись. Дождя не было. Светило и светит солнце.

Может быть, правой ногой попробовать? Пусть она отыскивает дорогу вниз. Ей путь известен, она умнее, опытнее. И правая не находит опоры. Становится страшно. От лица отливает кровь. Противно замирает сердце, звенит в ушах.

Что делать? Не висеть же мне здесь всю жизнь!

Тянусь ногой еще ниже. Ногтем нащупываю острый край доски. Щель! Еще чуточку. Большой палец упирается в ребро планки. Теперь снять левую, поставить рядом с правой, потом снова вниз. Нога опять с трудом нашаривает опору. А надо бы как можно быстрее спуститься. Пальцы ног и рук совсем отказываются повиноваться, они словно деревянные. И кобчик тревожит. Ворочается, острыми когтями нещадно царапает бедро. Боль такая, что хоть возьми да и выбрось этого зверя.

Когда до цоколя осталось, по моим расчетам, с метр, я повисаю на вытянутых руках, разом разжимаю пальцы. Уставшие от напряжения ноги предательски подгибаются, и я тяжело, всем телом падаю на жесткие железные листы цоколя. Сижу долго, глядя перед собой. И только где-то глубоко внутри растет, ширится чувство радости и удовлетворения. Есть сокол! Я сделаю из него настоящего охотника за дичью.

— Сережа, а Сережа! Ты чего туда забрался?

Оклик так неожидан, что я вздрагиваю, поднимаю голову. На высокой кирпичной тумбе церковной ограды стоит отец. Даже издали видно, что глаза у него какие-то странные. В них и улыбка, и страх, и доброжелательство, и спокойствие. Лицо бледное. От этого небольшая рыжая бородка кажется огненно-красной.

— Так. Нужно… Батарейца я отвел.

— Знаю. Из окна видно. Пасется на косогоре.

— Ты иди, — говорю. — Сейчас спущусь…

— Как же ты спустишься?

— По трубе.

— Зачем же по трубе? Трубы старые. Им знаешь сколько лет? Больше, чем тебе… Сейчас лестницу подадим, — и отец помахал рукой.

От нашего дома отделились Илья Ильич и моя мать. В руках у них громадная лестница. Ею пользовались только в летнюю пору, когда скирдовали сено или хлеб. Иначе как по лестнице с высоких островерхих скирд не слезешь. Другие хозяева веревкой обходятся. Перекинут ее через скирду, двое или трое держат конец, а по другому концу на противоположную сторону спускаются вершильщики. У нас же отец сбил лестницу. По случаю где-то купил две длинные-длинные жерди. Хорошая вещь эта лестница, нужная. В страду, в сенокос она редко живет дома. То один сосед попросит, то другой. Сейчас же, пожалуйста, — лестница на дворе.

«Не хватало еще, чтобы директор таскал для меня лестницу», — думаю я и встаю.

Отец говорит:

— Сиди… А то