Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Вот здорово! А если бы промахнулся или не успел пасть закрыть?

— Такого еще не бывало. Может быть, где и случалось, а не слыхал. Хакимов беркут… Ему цены нет. Каждую зиму по сотне лисиц добывает. Корсака, зайца не счесть. А вот у другого моего знакомого казаха… Саттаром зовут. Ты не знаешь его… На Ишиме живет… Так у того орел поглупее. Натаскал его Саттар по лисице, он и берет только этого зверя. Заяц, корсак — про волка я уж и не говорю — для него не добыча. Так и у тебя может получиться. В амбаре у нас есть мыши, хорошо, если бы твой кобчик перебил их, а все-таки советую подождать недельки две. Поедем на джейляу сено косить. Перепелок там! Стаями шныряют в траве.

— И мне придется ехать? — упавшим голосом спрашиваю я.

— Придется. Без тебя не управиться. Сам видишь…

Я вижу и понимаю. Семья у нас из шести душ, а в степь ездит лишь отец. Дедушка совсем старый, ходит с посошком. Его обязанность — пасти гусей. Бабушка тоже немощная. Целыми днями сидит на скамеечке под окном и прядет кудель. Мама управляется по хозяйству. Доит коров, отбеливает на реке полотно, полет огород, присматривает за сестренкой и стариками. И посконь поспела. Пора выбирать. Работа муторная. По стебелечку. Степан в армии служит: границу охраняет. Косит сено, пашет, сеет и убирает хлеб отец в супряге с братом Никифором, моим дядей. Однако и вдвоем трудно. Теперь я буду помогать. Они будут косить, я — сгребать сено конными граблями. Начнем копнить, моя обязанность волов водить, а их — на волоке стоять.

Хорошо в степи, но там, где наш покос, мне никогда не нравилось. Был прошлым летом. Комары, слепни, оводы прямо заедают. А еще змеи… По всему раздолу они кишмя кишат. Постелешься в палатке, осмотришься — вроде бы ни одного гада. Утром встанешь, обязательно увидишь серое колечко, удобно устроившееся на одежонке, который ты укрыт. Бр-р-р!

Без всякого восторга говорю:

— Змеи там… Боюсь.

— Чего же ты хочешь? Раздол. Для них благодать. Зато трава… Лучше не сыскать.

Я вздыхаю. Так не хочется ехать в этот самый раздол, хоть и трава там, лучше которой не сыскать. А надо. Отец же сказал: «Без тебя не управиться». Утешение, конечно, приятно знать, что ты нужен, что на тебя рассчитывают, надеются, а радости от этого никакой. Дома лучше. Здесь друзья, река. Жарко стало — пошел искупался, захотел молока — пей сколько влезет, а там, кулеш, каша. Вкусные, ничего не скажешь, а надоедают.

— Вынесу кобчика завтра, — говорю я.

— Твое дело. Шпагата для доброго дела не жалко. Возьми, сколько надо.

Утром иду на гумно. Подальше от людских глаз. Заманчиво позвать с собой друзей. Пусть бы посмотрели, какого красавца я достал на колокольне, а нельзя. Сокол должен слышать только мой голос, знать только одного меня. Выдрессирую, тогда пожалуйста… Смотрите, восхищайтесь, удивляйтесь. Не страшно.

На току вбиваю колышек, привязываю к нему мышь, поодаль, на плетне, усаживаю кобчика, сам отхожу в сторону. Чтобы не мешать. Мышь рвется, каждый раз нитка отбрасывает ее назад. А кобчик сидит, вертит головой и, кажется, не знает, что делать. Он словно обалдел от света, свежего воздуха, широты небесной, голубой пиалой опрокинувшейся над землей. Я не тревожу его. Пусть осваивается, сам находит предназначенную для него жертву.

Дружок расправляет крылья, взлетает. Я, держась за конец шпагата, бегу следом.

— Мышь! Мышь хватай! — кричу я.

Дружок ничего не понимает. Он просто удирает. Приходится дернуть шпагатину. Кобчик судорожно взмахивает крыльями, неловко падает в бурьян. Поймав, снова сажаю на плетень. И опять кобчик не обращает внимания на мышь. Сколько потом я ни мучился, чего ни предпринимал, на какие уловки ни пускался — даже к мышке подсаживал, — кобчик упрямо норовил улететь прочь.

Домой вернулся расстроенный, но с мечтой выдрессировать сокола и не думал расставаться. Я надеялся, я верил в успех. Беркут тоже не с первого раза бросается на чучело. И голодом его морят, и даже воды не дают.

Второй день не приносит ничего нового. Кобчик по-прежнему норовит вырваться.

«Может, отпустить? — думаю я и сам себе возражаю: — Нет! Какой дрессировщик сдается после первой неудачи?!»

— Ладно, Дружок, — ласково говорю я и сую ему в лапы мышь. — Вот…

Кобчик немедленно вонзает в нее когти. Мышь, пискнув, затихает. Я вырываю из лап Дружка жертву, преподношу ему на ладони кусочек мяса. Кобчик с жадностью проглатывает его.

— Теперь понял? — спрашиваю я кобчика и снова даю покогтить трупик мыши.

Кобчик был голоден. Он охотно когтил мышь и требовал пищи. Пришлось бежать на речку. Там были и кузнечики, и дождевые черви. Когда вернулся, кобчика на месте не оказалось. В полнейшей растерянности повел глазами вокруг и вдруг, к большой своей радости, увидел моего воспитанника. Волоча за собой обрывок шпагата, он стремительно удирал к хлебным амбарам. Со всех ног пускаюсь вдогонку. Расчет простой. Конец шпагатины длинный, где-нибудь зацепится, и я накрою беглеца.

Громада амбара все ближе. Я вижу, как кобчик пытается свернуть в сторону, чтобы обогнуть строение, но это ему не удается. Он еще не научился управлять своим телом в полете. И не мудрено: первый раз в жизни поднялся на крыло! Но кобчик, видимо, понимал, что амбар не сулит ничего хорошего. Он скользнул вниз, скрылся под амбаром.

Я прибавил ходу. Промедлю минуту — и будет поздно. Амбар стоит на косогоре, на сваях. Внешний ряд свай имел высоту больше полуметра, следующие ниже и ниже, пока не сходят на нет. Заберется беглец в самую даль — никакими силами не выманишь его оттуда.

С ходу ныряю под амбар, ползу несколько метров на карачках, останавливаюсь. Надо подождать, чтобы глаза освоились с полумраком. Ровными шеренгами стоят сваи, между ними — россыпь мелких камешков, кучки пшеничной трухи, густые сети паутины. И только кобчика нет. Словно сквозь землю провалился.

Прямо передо мной шевельнулось светлое пятнышко. Я вздрагиваю. Не змея ли? Пятнышко отодвигается в темную пугающую теснину, подальше от меня.

— Да это же конец шпагата! — вскрикиваю я. — Скорее, скорее.

Пол амбара все плотнее прижимает меня к земле. Уже не на карачках ползу, а по-пластунски. И все равно каждый метр дается с трудом. Чтобы хоть немного стать тоньше, я намеренно поменьше набираю в легкие воздуха. От