Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Не хотел, не хотел… Рубашка на тебе красная. Как флаг… За версту видно. По ней Илья Ильич догадался, чей ты.

— Мне и невдомек. Надо было снять рубашку.

— Ты не так меня понял, — говорит отец. — И голого заметили бы. Давай лучше договоримся так: если что вздумаешь делать — посоветуйся со мной. Я прожил на свете немало, видел и веселое, и доброе, и злое, а когда приходится туго, советуюсь с мамой, с твоим дедушкой, мало их совета — иду к дяде Никифору, к друзьям. Мы с тобой друзья? То-то и оно.

— Ладно, папа, больше не полезу… Кобчика я достал.

— Зачем он тебе понадобился?

— Приручу. Как у той гавриловской девчонки грач… Или у Хакима беркут. Чтоб охотиться с ним на перепелов, куропаток.

— Кобчика? Приручить? — отец даже привстает. — А ты знаешь, что кобчик, хоть он и сокол… Впрочем, ладно… Расти, дрессируй… Прожорливая птица… Ему нужно мясо…

— На гумнах, под старыми скирдами, мышей… Десять кобчиков можно прокормить:

— Ага! Ты уже все обдумал… Что ж… Ступай к своему кобчику.

Я бегу в холодную хату. На душе легко и светло. Будто неожиданно нагрянул праздник.

IV

Странное существо этот кобчик. Две недели живет у меня, две недели я приношу ему мышей, дождевых червей, гусениц, саранчу, он же по-прежнему дик и свиреп. Открою оконную створку, позову: «Дружок! Дружок!» — а он, вместо того чтобы броситься ко мне, показать радость, что сейчас угощу его вкусной едой, забивается в угол, угрожающе выставляет вперед когти. Вся его поза как бы говорит: только сунься, мучитель, всего исцарапаю, уничтожу! Глаза злобные, полные ненависти, не мигая смотрят на меня, сторожат каждое движение. Зазеваешься — и когти тотчас же впиваются в руку. Клюв раскрыт, мелко-мелко дрожит от возбуждения и злости тонкий розоватый язык. Словно Дружку жарко, словно его мучит жажда.

Первые два дня Дружок вел себя так, что я вообще духом пал. Чего только не предлагал ему! И мышонка, и воробышка, и куриные потроха. Ничего не брал, от всего отворачивался.

Я подумал: «Если и завтра не начнет брать еду, выпущу. Не пропадать же ему».

Голод — не тетка. На третий день после полудня кобчик цапнул кусочек мяса, с минуту сидел, вращая глазами, а потом давай рвать мясо на части, — жадно, торопливо, будто боялся, что я отниму у него эту добычу.

— Молодец, Дружок… Так его. Рви, терзай! Теперь мы будем друзьями. Не мучитель я. Мы пройдем с тобой все науки, — шептал я, а сам осторожно протягивал руку, чтобы погладить его зашеек. Где там! С какой бы стороны не подносил руку, туда же немедленно перемещался крючковатый нос.

Сейчас кобчик берет пищу, однако доверия я все еще не завоевал. И когда завоюю — невозможно предсказать. Дикарь да и только.

Был бы беркут, так с тем проще и легче. Процесс дрессировки, натаскивания его на зверя изучен, проверен опытом многих и многих беркутчи. Могучую, гордую птицу сажают в темное помещение. В это время никто, кроме хозяина, к беркуту не подходит. Хозяин же наведывается к птице по нескольку раз в день, ласково разговаривает. Орел запоминает голос беркутчи, привыкает к его облику, походке, фигуре, запаху одежды. Орел начинает откликаться на зов, проявлять любопытство к человеку. Но это еще не значит, что птица покорена. Покорение, подчинение воле хозяина наступит в тот момент, когда беркут возьмет пищу из его рук. Устанавливается доверие. Птица постигает первые азы общения с человеком. Малейшее проявление покорности вознаграждается вкусной подачкой: куском мяса, бараньей требухой, а то и тушкой птицы.

Потом беркута выносят на волю, привязывают длинной тонкой веревкой к вбитому в землю колышку. В стороне ставят чучело — либо лисицы, либо корсака. Чаще лисицы-огневки. У нее шкура яркая, заметнее среди степной травы.

Начинается учеба. И, как всякая учеба, она дается птице с трудом. И снова голод — главный стимул. Не захотел броситься на чучело, поленился, пролетел мимо, что ж, пеняй на себя. Прыгай на привязи, сердитым клекотом тревожь степную тишину, а мяса не получишь.

Проходит день, второй, проголодавшаяся птица в предвкушении теплого мяса и крови свирепо набрасывается на чучело. Хозяин рад, спешит к своему воспитаннику с увесистой бараньей ножкой.

Текут недели, месяцы, иногда годы, пока птица, наконец, усвоит все, что от нее требуется, в мозгу отложится прочная связь между чучелом и утолением голода, выработается условный рефлекс: покогтишь эту дурно пахнущую, набитую соломой шкуру — и, пожалуйста, тебя ждет богатый и сытный обед.

Беркут окончательно приручен. Можно выезжать в степь на промысел. Будьте уверены: где бы ни был, куда бы ни занесло его в погоне за зверем, беркут откликнется на зов хозяина.

Для своего кобчика я создал почти такие же условия. В окне, прикрытом ставнями, между рамами всегда полумрак. Навещаю, кормлю только один я. Когда кобчик ест, я ласково говорю: «Дружок! Дружок! Дружок!» До десятка раз повторяю кличку. Пусть привыкает к моему голосу, к своему имени, к чертам моего лица. Полумрак не помеха. Глаза у кобчика острые, видят даже в темноте. Но доверия пока нет.

Может быть, все дело в том, что я еще не выполнил главного условия, не выносил кобчика на волю? Не поздно. Возьму и вынесу завтра. Нужно лишь раздобыть сворку. Прочную, тонкую, легкую, чтобы не мешала кобчику при полете. Лучше всего подойдет шпагат. Бегу к отцу. Он на задворках чинит грабли.

— Папа! Разреши отрезать кусок шпагата.

— Зачем он тебе?

— Нужно.

— Все-таки?

— Хочу завтра выпустить кобчика на волю. Натаскивать, дрессировать.

— Так скоро?

— Две недели живет, берет из рук еду…

— Как же ты намереваешься натаскивать его?

— Сперва на мышь… Привяжу мышь за лапку, пусть бегает… Дружок накинется на нее… Чтоб жаднее был, я сегодня больше не дам ему есть. Жалко голодом морить, а надо…

— Ты же хотел, чтоб твой кобчик ловил перепелов, куропаток, а не мышей…

— Потом переучу. Лишь бы привык, понял, что от него требуется.

— Учить да переучивать — одна порча. Возьми вола. Научили его ходить в борозде, подручным не поставишь. Есть, конечно, умные животные, понимающие, везде тянут. Среди птиц тоже попадаются умные. Вон у Хакима беркут… Бьет лисиц, корсаков, зайцев… Даже волков. Словом, всякую животину, бегающую в степи. А натаскивал на чучело зайца.

— Неужто волка может осилить?

— Что тут удивительного? Беркут страшной силы и проворства птица. Настигнет зверя, хватает когтями за спину. Ну, волк и поворачивает голову назад. Больно же. Беркут свободной лапой стискивает ему