Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Четыре пуда? Ты гляди, какая прожора!

— Ну, не четыре, пусть три с половиной. Не взвешивал… Кто в селе сено вешает? В армии… Там все по весу… А в своем хозяйстве — бросил навильник и ладно. Сожрала, еще бросишь.

— Верно. В хозяйстве никто не взвешивает сена, сожрет — еще бросишь. Все верно. И про лошадь, и про корову, и про овцу. Только, братцы, нас не проведете. По глазам же видно, что вы в Марамоновку пробираетесь. К большевикам.

— Зачем нам Марамоновка? Наше дело сторона… Мы свое отвоевали.

Усач недовольно поморщился.

— Вот что. У нас нет времени играть с вами в кошки-мышки. Хотите застать отряд в Марамоновке, ступайте сейчас… Там, где мы проехали, никакой опасности. Завтра может быть поздно. Вещи есть?

— Есть.

— Забирайте и топайте.

Нырнул я под копну, достал торбы. Павло вскинул свою на плечо, посмотрел на меня, потом на усача.

— Чего глаза пялите? Идите.

А как ты пойдешь в сторону этой самой Марамоновки, если тогда и дите малое догадалось бы, для чего мы оказались в степи, в двадцати верстах от Андроновки. Отойдешь шагов пятьдесят или сто, а тебе в спину пошлют пулю. Стоим мы, под ноги себе смотрим… Смерть пришла.

— Нам домой надо, в Андроновку, — сказал я.

— Э, черт с вами, — обозлился усач, поднял лошадь на дыбы, поскакал в степь. За ним умчался и отряд. Не верим, что все обошлось. Когда отряд скрылся за горизонтом, я сказал:

— Ты гляди, Павло… И среди белых сочувственные попадаются…

— Не белые это… Свои, красные…

— Ты что? С перепугу форму не разглядел?

— Разглядел я форму… Для отвода глаз она… Встретят настоящих беляков, ну и изрубят их… Сорок сабель…. Сила.

— Тогда, может, пойдем? Он же сказал, что до Марамоновки никого нет… Днем легче идти…

— Легче… Надо бы… Не могу. Мной словно молотили… С меня этой встречи хватит. На всю жизнь запомню, — сказал Павло и полез под копну. Я постоял, постоял и тоже забрался в сено. Лег, перевел дух, прислушался. Павло уже спал.

Дядя поплевал на окурок, бросил на дорогу, поправил под собой дерюжку, шугнул быков: «Гей-гей!» И все это не спеша, медлительно. Меня же одолевало нетерпение и любопытство.

— Что дальше?

— Что?.. В Марамоновку пошли. Ночь. Степь как немая. То там, то здесь редкие огоньки маячат. Кто зажег, чью душу обогревают — неизвестно. Над головой звезды горят. В степи они яркие. В Румынии был, в Бессарабии, стояли на отдыхе под Ямполем… Город такой есть на Украине. А вот таких звезд, как в степи, нигде не встречал. Таких степей, как наши, тоже нигде нет. Там бугры, долины, леса… Никакого простора для глаз. Сначала я прямо страдал от этого. Потом маленько привык, а все одно: степи не хватало. И домой тянуло. Иногда невмоготу становилось. Здесь я как гляну вокруг, так до горизонта все вижу. Вот и сейчас… Справа-то, вон там, перепелка сидит…

— Ну да? — недоверчиво говорю я.

— О-о! О-о! — Дядя Никифор останавливает быков, соскакивает с брички. — Идем.

Внимательно смотрю перед собой. Бурая редкая трава, серая земля, черные круги кизяка и ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало птицу.

— Не туда смотришь. Ты дальше кинь взгляд.

— Все равно ничего не вижу, — чистосердечно сознаюсь я.

— Стой здесь, — приказывает дядя, сам идет вперед. Взвивается кнут, стегает по земле. И только теперь я вижу бьющийся в предсмертной агонии серый комочек. Дядя поднимает птицу за ножку, говорит:

— Вот, видишь?

Бредут волы, взбивая легкие облачка пыли, размеренно покачивается бричка. Дядя Никифор ощипывает перепелку, я смотрю на его подвижные, тонкие пальцы. Восторг, преклонение, уважение и настоящую зависть испытываю я. Такие глаза!

— А я на церковь лазил, — говорю я.

— Ну и дурак.

— Почему?

— Шею мог свернуть.

— А кобчик?

— Что «кобчик»? Он же не приручается. Сапсан, кречет, большой ястреб… Те приручаются, а кобчик нет. Не дадено ему от природы понимать человека.

Сообщение дяди столь неожиданно, столь невероятно, что я какое-то время сижу, как оглушенный. Пришел на память первый разговор с отцом. «Кобчика? Приручить? А ты знаешь, что кобчик, хоть он и сокол… Впрочем, ладно…» Как же я пропустил мимо ушей эти слова, не обратил внимания на интонацию, с которой они были произнесены? «Кобчика? Приручить?» Это не сомнение. Отец точно знал, что кобчик не поддается наукам. «Впрочем, ладно…» Тоже понятен смысл. Воспитывай, дрессируй, возись, не останется времени по улицам собак гонять. Словом, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не безобразничало, было всегда на глазах.

«Не приручается…» Может быть, дядя нарочно так сказал? На покос же едем… Каждая минута будет на счету. Вот он и хочет заставить меня выпустить сокола, чтобы я понапрасну не терял времени.

— Все равно не выпущу кобчика, — решительно говорю я. — Добьюсь своего. Раз берет еду из рук, значит, должен научиться слушаться и понимать…

— Добивайся. Чего же? Супротив никто не пойдет. Дело есть дело. Даром твои заботы не пропадут. Все пригодится. Что твое — твоим навсегда останется.

Смешно! «Навсегда». Зачем мне «навсегда»? Пусть забудутся все муки и переживания завтра, лишь бы Дружок ловил перепелок.

— Слушай дальше, — говорит дядя. — А то не успею досказать. Перевалим через бугор — покос покажется. Да… Пришли, значит, в Марамоновку. Под утро. Через мельничную плотину вода льется… Перебрались, хотя вымокли по пояс. Тут нас и сцапали. Часовые… И в кутузку. Мол, командир приедет, разберемся. Сутки продержали. Есть давали. Что правда, то правда. Потом повели на допрос… Крестьянская хата… У окошка стоит человек в кожаной куртке, смотрит в степь, барабанит пальцами по подоконнику…

— Я вас слушаю.

Мы с Павлом переглянулись. Не спине же рассказывать! Повернись!

— Говорите, зачем в Марамоновку пришли?

Павло бойчее меня на язык. Он и начал отвечать. Так, мол, и так. Пришли узнать, работает ли мельница. В Андроновке есть своя, да разве сравнишь размол на ветряной с размолом на водяной? Земля и небо. Отпустили бы нас…

— Как же вы степь прошли? Там же белый отряд…

Мы как на духу рассказали все… Есть отряд. Встречались, разговаривали… Офицер сочувственный попался, обходительный, отпустил… Даже посоветовал ничего не бояться… Идти днем.

— И вы послушались его совета?

— Нет. Мало ли кого можно встретить в степи? Взять у нас нечего, а жизни могут порешить.

— Да… Порешить могут… Так вы пришли