Степные миражи - Семен Данилович Пасько

— Ровнее, ровнее, — командует дядя. — Возьми чуточку вправо.

Концом кнутовища толкаю подручного вола в бок.

— Цабэ…

— Так держать!

Вешка все ближе. Стрекочет сенокосилка. Звук напоминает стрекот кузнечиков. Только во много раз сильнее.

От первой вешки повернули ко второй, от второй к третьей. Оттуда взяли направление на табор. Квадрат замкнулся.

— Стой! — кричит дядя.

Останавливаю волов, оглядываюсь: в чем дело?

— Посмотрим, как мы с тобой напутляли… О! Ровно вышло… Молодец. Право слово, молодец, — и дядя обнимает меня за плечи.

Было приятно и неловко одновременно. Похвалил и ладно, зачем же обниматься? Будто я маленький…

— Не хмурься… Я от души. Когда мне выпало первый прокос прокладывать, я таких вензелей наделал, что отец — твой дедушка — даже рассердился… «Вроде и не пьяный, а наследил, как вол на дороге…» Целый день не разговаривал.

Дядя Никифор помолчал, грустно улыбаясь.

— Ладно, поехали. Только не загордись.

Вешка больше не нужна. Волы сами знают дорогу Бороздинный идет вдоль травяной стены, не отклоняясь даже на ширину копыта. Мне остается только подгонять волов. Чтобы шли побыстрее. Трава сухая, но если скорость сенокосилки мала, коса нечисто срезает траву, жует.

Обходим загонку раз, второй, третий. Волы тяжело водят боками. Над нами вьются тучей оводы и слепни. Все время приходится смахивать со спин быков этих жалящих тварей, отгонять и от себя. Руки, лицо — открытые. Так нет же, норовят забраться под козырек картуза. После каждого укуса вздувается волдырь. Чешется так, что хочется разодрать кожу до крови.

— Гей, гей…

— Стой! — командует дядя Никифор. — Отдых.

Идем в палатку. Дядя наливает в кружки чаю.

— Выпей… Потеть меньше будешь. Кирпичный чай… Лучше средствия не найти.

Я послушно пью холодный густой настой, растягиваюсь на отцовой постели. До чего же приятно в палатке. Прохладно, свежо. Взять бы и уснуть.

— Долго будем отдыхать?

— А как волы начнут отрыгивать жвачку.

— По скольку ходок станем делать?

— Быков надо спросить. Когда ехать, когда стоять — это их дело командовать.

Не понимаю. Приподнимаюсь на локтях, вопрошающе смотрю на дядю. Дядя поясняет:

— Как перестанут жвачку жевать — кончай… Не сразу они прекращают, а постепенно… Когда совсем уж не жуют, одну ходку еще можно сделать. А появилась на губах пена — тут уж останавливайся. Сейчас мы пять кругов сделали, зараз сделаем четыре, а потом уж по три… Так до самого обеда. Распряжем, с полчасика травы похватают, а потом и поить можно…

Солнце лениво взбирается к зениту. Духота нестерпимая. Вся степь накалена, словно печь. Зноем пышут трава, воздух, волы, сенокосилка. Даже от ее неумолчного стрекота исходит зной. От меня тоже так и шибает жаром. Пот застилает глаза. Дядя сидит, а по его лицу стекают светлые ручейки. Указательным пальцем дядя сгоняет их на висок. Чтоб не мешали глазам, чтоб не проглядеть кротовище или кочку, не порвать полотно, а то и косогон. В запасе у нас есть два полотна, порвем — полбеды, а лишимся косогона — считай два дня пропали. Придется ехать в кузницу. Тут уж смотри во все глаза, не зевай.

— Гей, гей…

Голова гудит, как котел. От духоты, от зноя, недвижного воздуха, противного зуда насекомых. Невольно вспомнился рассказ дяди Никифора про марамоновские мельницы. «Выходишь как пьяный… Едешь степью и не поймешь, кто глухой: ты или степь». Я не оглох. Но впечатление такое, что как будто не ты шагаешь рядом с волами, а твоя тень. Ни дум, ни желаний. Впрочем, желание было: скорее бы обед.

Круг за кругом обходим делянку. Ровными рядами ложатся полосы скошенной травы. Она быстро вянет на солнце. Листья клевера скручиваются в трубочки, розоватые бутоны цветов становятся серыми, блеклыми.

— Стой! Шабаш! — говорит дядя. — Распрягай.

Вынимаю занозы. Волы выпрастывают шеи. Ярмо гулко падает на землю. Потом снимаю с рогов налыгач, животные бредут пастись. В лесок. Не дураки. Знают, что там трава сочнее. Да и овода меньше. Мы же забираемся в палатку отдыхать. Гудят ноги, ноют с непривычки плечи, спина. Но я все-таки испытываю удовлетворение. Трудно в такую жарищу кружить по степи, а хорошо. Скошено много. И дядя доволен. Ни разу не накричал.

— Устал? — заботливо спрашивает дядя.

— Есть немножко.

— Завтра на грабли сядешь… Там легче.

Конечно, на конных граблях легче. Сидишь, время от времени нажимаешь на педаль, а все равно тот же зной и духота, те же оводы и слепни.

— За свою жизнь на покосах да на жатве я многие тысячи километров прошел, — говорит дядя.

— Ну да, — скептически говорю я. — Так уж и тысячи.

— Давай будем считать. Гектар навелик, а сорок раз обойти его надо, пока выкосишь. Вот тебе и восемь километров. Нам с твоим отцом предстоит пятьдесят гектаров свалить… Травка-то жиденькая… Клади четыреста километров. Потом стаскиваешь валки… Опять ноги отвечают. Еще сто добавляй. До Андроновки отсюда без малого двадцать. Раз пятьдесят туда-сюда придется обернуться… Клади сразу тысячу… Пахота, жатва, молотьба… Тоже не меньше двух тысяч отмеряешь… Работать я начал годов с десяти… Сейчас мне четвертый десяток доходит… Теперь прикидывай, сколько я истоптал сапог, сколько верст по степи отмерял… Трудно хлеб достается… Ну да ничего… Недолго осталось бедовать. Я думаю, дело идет к тому, что вскорости облегчение выйдет… Гавриловские-то мужики уже трактор получили. Обхитрили нас, андроновцев. В артель сошлись… Ну, им и дали… А трактор — это все равно что тридцать лошадей или пятнадцать пар добрых волов. Десять сенокосилок потянет… За неделю полстепи можно скосить. Сколько скота можно развести! Эге!

— И нам дадут трактор?

— Должны… Слюсарь, председатель сельсовета, носится с артелью этой, хлопочет, ему помогает Илья Ильич, а что-то еще не выходит. Сами они не все уразумели. Башковитые мужики, а до тонкости никак не дойдут. Взять, к примеру, меня. Пара волов, конные грабли, жеребенок… По весне в хомут пойдет. Что ж, я на равных паях с Борькой Чумаком в артель войду? У него два маштака, а детишек полная изба. Восемь душ. На год ему с его оравой одного хлеба пудов сто подавай… Я же с семьей обойдусь тридцатью. Как же это будет?

— Не знаю.

— Ясное дело, не знаешь. Не такие люди головы ломают, а ничего придумать не могут.

Шевельнулось щемящее чувство сострадания к Борьке Чумаку. Веселый человек, никогда не унывает. А и в артели придется ему горе мыкать. Восемь душ детей! Сто пудов! Не